— Недоволен старик!
— Будешь недоволен!
— Семеро одного не ждут…
— А тут не семеро, а все десятеро ждут.
— Да нас вон еще сколько!
— Ну и Беннигсен, я вам доложу, господа. Та еще скотина!
— Ты разве не знал? Сунул рыло в помойку, как та свинья у хозяйки.
— Надобно признать, господа, не приобвык он еще при нашем-то командующем. Все сам норовить приказы давать.
Из дома выбежал Голицын.
— Сашенька, куда? — закричали ему товарищи, когда Голицын выводил со двора своего коня.
— За князем.
— За Багратионом, что ли?
— За ним, родимым, а то как же совет без князя?
— Ну, гони-гони, благослови его бог!
В избе, всегда чем-то недовольный Прохор зажег свечи, ругаясь в усы. Мне было видно, как трясется в ознобе лысина бедного Барклая. Дохтуров, Остерман и Ермолов склонились над картой, что-то обсуждали, обращаясь к Кутузову, который стоял тут же. Коновницын, заядлый курильщик, вышел на крыльцо выкурить трубочку. За ним вылез из-за стола курчавый Уваров. Он был неплохой рубака, но тактика и стратегия вгоняли его в сон.
Ждать во дворе стало неуютно. Прошел час, прошло два. Наконец послышался дробный топот копыт. Примчался назад Голицын.
— Сашенька, Саша! — кричали товарищи. — Где нашел Петра Иваныча?
— Едет! — придерживая коня, ответил юный князь и, соскочив с седла, побежал докладывать. Михаил Илларионович сел в красном углу за стол.
Ворвался Петр Иванович, весь в пыли, с веселым азартом:
— Простите, ваше сиятельство, прошу простить, господа! Уже поворачивал коня, когда Голицын передал приказ явиться. Почти настиг мюратовский авангард, но теперь там без меня работенка найдется.
— Рубка будет нешуточной? — спросил кто-то.
— Еще какой! Давыдов слева, Платов справа, Резвой в центре. Мои гусары в самую гущу. Мюрат с Понятовским сверкают пятками.
— Браво, голубчик, так им и надобно, тараканам запечным! — хлопнул в ладоши Михаил Илларионович.
Я вел запись, макая перо в чернила. Уже трех часов длился совет, когда послышался лошадиный топот, и к дому прискакали два всадника. Это был Раевский с ординарцем.
— Николай Николаевич!
— Опоздал!..
Раевский подошел к столу и сел с краю, возле Кутузова. Поговорили еще полчаса, потом, все, оставшиеся во дворе, увидели, как главнокомандующий, опираясь о столешницу, встал, что-то коротко сказал и даже хлопнул ладонью по столу, как припечатал. Генералы поднялись со своих мест, расходясь, кто в часть, кто к обозу, кто к авангарду. В толпе офицеров во дворе послышались перешептывания:
— Кончилось?
— Кончилось!
— Что-то решили?
— Сказывали, будто Барклай чуть душу не отдал в лихорадке. Видали, как коляска помчалась к лекарю?
Следом на крыльцо выскочил Беннигсен. Он так торопился, что на ходу набрасывал шинель.
— Спешит. Видно, недоволен!
— Не по его вышло!
— Не по барину говядина! — шептались офицеры.
Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.
— Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?
В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.
— Ну что? Каков план? — спросили сразу несколько человек.
— Решено нагонять антихриста! — ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. — Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»
— Не выдержал старик!
— Ермолов Кутузова не любит. Только делает вид, что хорош с ним, — вставили сбоку.
— А затем вступил в разговор Беннигсен. Предлагал оставить один корпус на Можайской дороге, — продолжал рассказывать Кайсаров, — а все остальные войска перевести на левое крыло.
— Еще бы! Ха! — послышалось в гуще. — Беннигсен столько делал пакостей! Вспомните, как он науськивал на Барклая всех этих подленьких вольцогенов!
— Старая хлеб-соль не забывается!
— Постойте, господа, довольно вам! Пусть полковник Кайсаров продолжает!
— А наш фельдмаршал напомнил Беннигсену: «Ты же сам тогда за такие действия был жестоко бит Бонапартием, голубчик!»
— Ловко он его…
— Ларионыч как пчела, в нем и мед и жало все вместе!
— Поделом Беннигсену!
— А что говорил Раевский?
— Раевский был за преследование.
— А Дохтуров?
— Тоже.
— А Уваров, Милорадович?
— Да все, кроме Беннигсена, Багговута и Барклая.
— Одни «Б» в фамилиях.
— Скажешь тоже. А Багратион?
— Так он же с передовой только. Конечно «за»!
Выйдя на улицу, я вдохнул холодный вечерний воздух и услышал эту беседу. Все окружили меня, но я вежливо кивнул на Кайсарова:
— Все правда. Добавить мне нечего.
Когда офицеры стали разъезжаться, я в раздумьях вышел за околицу. Вдалеке, за деревьями, мерцали огни французских костров. Где-то там решался их завтрашний путь, а здесь, в этой маленькой избе, мы только что наметили их преследование. Москва спасена и отбита. Император не занял ее, и она не сгорит в этом моем витке эволюции. А почему, товарищ Довлатов? А потому, братец мой, как сказал бы Иван Ильич, что ты в теле адъютанта стал применять военную технологию двадцатого века — чего, собственно, ты и хотел. Поздравляю, мастер-станочник, едрит тебя в душу! Хоть какой-то, но вклад! А как поведет себя эволюция дальше — хрен его знает, да?
* * *
Вернувшись из Филей, я не стал терять ни часа. Лагерь гудел, как улей перед грозой. Артиллеристы тянули лафеты, чистили стволы, смазывали оси. На дальнем краю поля, у кромки рощи, плотники под присмотром моего помощника строгали ящики для гремучих петард. Слухи о том, что французы оставили замысел на Москву, но не собираются сдаваться, расползались быстрее гонцов. Кто-то говорил, что Наполеон намерен закрепиться в Смоленске, что он спешит к границе.
— Вашбродие, — обратился ко мне старший фейерверкер, — порох по мерке развешан, фитили подрезаны. Как и говорили: три секунды на ближний выстрел, а пять будет на дальний.
— Хорошо. И смотри, чтобы ни одна бочка не стояла без накрытия. Влага, это наш первый враг.
К вечеру прискакал Давыдов. Весь в пыли, с сияющими глазами, прямо с дороги спрыгнул с коня.
— Довлатов! Гришенька, вот ты где, любезный. Завтра они встанут лагерем у Перемышля. Мосты вроде бы целы, но патрули редкие. Если ударить на рассвете, можно отрезать часть обозов и прижать их к реке. Скажи старику, что я готов. И чтобы Милорадович был на правом фланге.
Подмигнул, рассмеялся и, не дожидаясь чая, снова вскочил в седло.
…Рассвет накатывал медленно. Сначала на востоке чуть посветлело, потом багрово проступили облака, и, наконец, над рекой заполыхала полоска огня. Я стоял на пригорке, прижав к глазам бинокль, и видел, как внизу, у переправы, французские обозы выстраиваются в длинную, нервную колонну.
— Первая батарея, наводку держать! Второй не высовываться до моего знака! — крикнул я. Команды, переданные через унтеров, разлетелись по позициям. Сырой утренний туман держался низко над рекой, скрывая нас от глаз противника. Лишь изредка порыв ветра открывал силуэты орудий. Французы, похоже, списали их на сторожевые пушки и не придали значения.
— Огонь!
Грохот первого залпа ударил им в лоб, как молот по наковальне. Через переправу прокатился вой сирен с огненными ядрами, и вскоре в середине французской колонны поднялся столб дыма. Лошади рванулись в стороны, повозки заклинило, люди закричали.
