БА-ААМ! БА-ААМ! — сразу два залпа рванул ночную тьму, и картечный град, визжа, полоснул по воде. Передние шеренги от воя моих серен пришли в неописуемую панику. Там смешались крики и ругань, кто-то упал, утянув за собой соседей, кто-то захлебывался, кого-то топтала испуганная лошадь, кто-то проклинал своего императора. Упрямо пригибаясь, остальные бросали в воду бревна и обломки настила, пытаясь наспех навести переправу.
— На левый фланг! — крикнул Давыдов, перехватывая саблю. — Там полезут!
Пушки моих образцов ударили туда почти одновременно. Батарея Раевского разнесла свежую секцию, а казаки ворвались прямо в воду, рубя направо — налево саперов, которые по колено в ледяной жиже пытались держать опоры моста. Лошади бились копытами о доски, брызги летели выше человеческого роста. Враг ответил залпом, пули свистнули над головой, и я почувствовал, как одна полоснула по лацкану, оставив горячую, как ожог, царапину. Эх, была бы рядом Люция, она бы перевязала, — мелькнуло у меня с опозданием.
В конечном счете мы не дали им закрепиться на той стороне. Очередной выстрел с пригорка отправил в воду целую связку их людей, и течение понесло тела вниз, к болотным кочкам. Дым снова лег над рекой, и только по редким вспышкам было видно, что бой не затихал, а напротив, французы, как раненый зверь, рвались все вперед и вперед, ведь они понимали, что за этим мостом их последняя дорога домой.
В тот момент, когда дым от картечных залпов стелился по воде, я крикнул Ивану Ильичу:
— Пора!
На пригорке за батареей стояли мои новые гладкоствольные минометы, на низких станках, с примитивными рамами для скорой наводки. Зарядами были не ядра и не гранаты, а те самые шумовые петарды, которые мы испытали еще в лагере под Смоленском. Толстостенные железные банки с порохом и битым камнем были начинены так, чтобы рвать воздух и уши, разнося все по щепкам.
— Пошлем им русскую музыку, чума их забери! — крикнул наводчик.
Первый миномет бухнул глухо, и через пару секунд над французской колонной на том берегу разорвалась петарда. Вспышка была ослепительной как молния, а сразу за ней оглушительный грохот. Второй, третий выстрел пошли следом, и скоро по воде катился такой гул, что даже наши лошади начали бить копытами от испуга. У французов началась настоящая паника. Те, кто еще пытался чинить мост, бросили бревна и ринулись врассыпную, натыкаясь друг на друга в клубах дыма. Некоторые, прикрывая уши, падали в грязь, а другой барабанщик, что бил свой ритм, опрокинулся назад, так больше и не поднявшись.
— Вот тебе и петарды! — с довольным смешком крикнул Давыдов, подгоняя казаков в атаку.
Мы дали им еще пару залпов, шумовые заряды рвались то над головами, то прямо в воде, поднимая столбы брызг и грохот, от которого гулко отзывались бревна моста. Под прикрытием этого шума наши пехотинцы пошли вперед, заняли прибрежные насыпи и уже стреляли почти в упор. Французское подкрепление так и не смогло перейти переправу. Оглушенные, сбитые с толку, они начали отходить в лес, оставляя мост и берег за нами. Ни Даву, ни Ней, ни Мюрат не успели подкатить свои главные силы. А мои минометы показали, что им тут как раз место, в этом их девятнадцатом веке.
* * *
Когда грохот последних залпов стих, только тяжелое дыхание людей и фырканье коней нарушали тишину. Над рекой висел сизый дым, а на воде тихо покачивались обломки досок и черные пятна от гарей. Казаки Платова уже обшаривали тела у берега, вытаскивая из карманов документы с какими-то мелкими трофеями.
— Вот, вашбродие, гляньте, — подошел урядник, держа в руках кожаный планшет с промокшей крышкой. — С французского офицера сняли.
Внутри, помимо промокших писем, оказалась большая сложенная карта. Развернул ее на темном настиле моста, сразу заметив линии дорог, пометки на переправах с жирной красной чертой в стороне от основного пути отступления. Рядом несколько крестов и надпись по-французски, которую я сумел разобрать: «Réserve — interdit»
— «Запас — запрещено»? — спросил у Давыдова.
— Ага. Смотри-ка, — пробормотал тот, склонившись рядом. — Это ж к северу от Вильно… туда у них и нога не ступала, а пометили, как резервные склады.
Показали карту Милорадовичу. Тот, нахмурившись, передал Кутузову. Хозяин долго смотрел, щурясь, потом усмехнулся краем губ:
— Значит, там что-то есть, голубчики. И надобно узнать нам с божьим провидением, что же они там схоронили? Гриша, мил-братец, поедешь с ревизией.
На том и решили. Я с отрядом казаков и несколькими офицерами Милорадовича двинемся к тому загадочному месту, пока осень и бездорожье не сделали дорогу непроходимой.
К вечеру, во время сборов, прибыл курьер из Петербурга с запечатанным пакетом на мое имя. Сунув за пазуху, я решил открыть его утром, но уже по тяжелой, военной печати понял, что из столицы пришли вести, которые могут оторвать меня от фронта.
Потом была ночь. Ветер с реки пробирал до костей, костры чадили сырым хворостом, и даже овчинный тулуп не спасал от пронизывающей влаги: осень-то уже наступала в моем витке эволюции. Календарь показывал последние числа августа, когда в реальной истории Наполеон только еще двигался вперед, а здесь он уже отступал. «Эффект бабочки» продолжал набирать обороты.
На рассвете я, наконец, разломил сургуч на письме. Несколько строк, выведенных аккуратным чиновничьим почерком, требовали моего скорейшего прибытия в Петербург «для доклада об артиллерийских усовершенствованиях». Ни подписи Аракчеева, ни хоть какой-то ссылки на военное ведомство, только герб Кабинета министров, и, собственно, все.
Это, товарищ Довлатов, пахнет не наградой, а ловушкой, но решил пока помолчать, ведь впереди было задание, от которого зависело куда больше, чем моя личная безопасность. И уже через час мы шли северо-западом, оставив мост с переправой в руках Милорадовича. Ветер крепчал, листья под ногами шуршали, а небо тянуло на себя все больше туч. Казаки Платова шли впереди растянутой цепью, высматривая следы, слушая отзвуки леса. Первое селение нашли опустевшим. Двери настежь, лавки в домах пустые, на столах только обглоданные кости да кружки, упавшие под скамьи. На улице валялся сломанный французский барабан, рядом виднелись следы сапог, уходящие в сторону брошенных полей.
— Недавно были туточки, — буркнул один из казаков, наклоняясь над отпечатком подошвы. — День, не больше, как на духу.
Дальше дорога вела в холмы, и там уже появились первые признаки, что мы идем верно. На обочинах валялись пустые обломки телег, брезентовые обрывки с французскими клеймами, а на одном пригорке казаки обнаружили два полусгнивших ящика с каменной солью. Под вечер, когда солнце уже провалилось за лес, дозорный вернулся с вестью:
— Впереди, в низине, какой-то лагерь, вашбродие, — но странный ей богу. Ни костров, ни караулов, только земляной вал. И пусто как в голове у нашего кашевара.
Казак, видимо, был из шутливых. Спустились втихую, и уже издалека я понял: этот «лагерь» вовсе не брошен. Из-за вала торчали мачты с канатами, а навесы, под которыми копошились люди в серых куртках, были прикрыты. Значит, слово «запас» на карте было еще мягким намеком, ведь то, что мы увидели, явно скрывали от посторонних глаз.
Мы затаились. Сквозь сумерки различались фигуры каких-то мастеров, без строя, без оружия, с тюками, бочками и ящиками, которые аккуратно укладывали под навесы. Между ними сновали двое в офицерских плащах, что-то проверяли в бумагах и постоянно глядели на дорогу в нашу сторону, словно ждали прибытия кого-то важного.
— Не иначе склад, вашбродие? — шепнул тот казак, что любил пошутить. — Ну, и зачем им тут, в глуши, этот вал с кольями? От медведей?
Я хотел было ответить, но заметил в дальнем углу лагеря нечто странное. На деревянной платформе стояла громоздкая конструкция, наполовину обтянутая парусиной, с металлическими ободами. Слишком сложная, чтобы быть просто частью лафета.
— Видишь? — тихо сказал я шутнику. — Это не склад. Это мастерская.
