3 сентября подошли к Боровской переправе через реку Москва. На следующий день по устроенным мостам армия перешла на правый берег реки, арьергард скрытно шел следом, оставив у Боровского перевоза два казачьих полка. Казаки Платова должны были под натиском врага отступать к Бронницам, делая вид, что армия отходит по Рязанской дороге.
Офицеры недоумевали:
— И зачем петляем, как заяц на дороге?
— Принимаем фланговое положение. Кутузову виднее, поручик.
— Наполеон сидит у нас на плечах, а мы перестраиваемся.
— И совсем неверно вы говорите, корнет. Правый фланг надежно защищен рекой, а французов нигде не видно, вот мы и оторвались от них.
Солдаты рассуждали об этом по-своему:
— Таракан хранцузский бьет наших служивеньких.
— Почитай, три месяца шли на восток, а теперь, глянь-кось, повернули на запад, на Тульскую дорогу.
— Император, сказывают, велел идтить к нам, на Владимир.
— В твоем Владимире что есть? Купцы да монашки, а в Туле, почитай, самый что ни на есть оружейный завод!
— Да в Брянске пушечный. Сам слыхал.
— И в Орле тоже пушки льют, у Демидова. Михайло Ларивоныч знает, что делает!
— Зна-а-ет, скажешь тоже! А Москву-то отдал, столицу!
— Михайло Ларивоныч играет с французом в гулюшки…
По мере приближения к Калужской дороге цель Кутузова становилась все яснее даже солдатам. Они поняли, наконец, что идут в тыл врага. Потому старались удвоить шаг и жалели, что переходы невелики. Все тут же прозрели:
— Ах вон оно как, вон зачем отдали хранцузу Москву.
Хвалили на все лады Кутузова:
— Ай да старик Кутузов! Поддел Бонапартия, как ни хитрил тот таракан!
— Михайло Ларивоныч-то наш еще тот тертый калач. Он и турка объегорил!
— Так суворовский ученик же! Забыли?
5 сентября вечером армия подошла к Подольску. Потом двинулась на старую Калужскую дорогу, которая была в центре всех путей из Москвы. Французы пропали. Мюрат, введенный в заблуждение Милорадовичем, потерял русскую армию. А она с каждым днем становилась веселее. Отчаяние, уныние и ропот прекратились. Вернулась уверенность. Солдаты ободрились.
Мюрат, не найдя русской армии на Рязанской дороге, поворотил к Подольску, куда подошел со своим корпусом и Понятовский, посланный Наполеоном на розыски Кутузова. Там же и узнали наконец, где находится русская армия, след которой был потерян две недели назад. Ввиду этого Михаил Илларионович собрал 14 сентября военный совет.
— Необходимо принять меры, чтобы не быть отрезанными от Калуги. Тридцать верст от Москвы, помилуй бог, это очень близкое соседство с корсиканцем, — заявил он.
— Надо еще отвести армию назад, — предложил Барклай.
Услышав это, Беннигсен вскочил со скамьи и забегал по комнате, плюясь от негодования:
— Еще отступать? Всегда отступать? И так хорошо известно, что господин Барклай любит отступления!
— Ну, ваше превосходительство, зачем так горячиться? Вы знаете, как я вас люблю и уважаю. Вам стоит лишь высказать мнение, и мы тотчас согласимся, — спокойно вставил Кутузов.
Беннигсен поддался на уговоры. Шагнул к столу, где лежала карта, и в последний раз бросил Барклаю:
— Отступать! Я вот думаю, вы очень недовольны, генерал, что нет второй Москвы, которую можно отдать!
Барклай криво улыбался, не понимая, почему нужно возвращаться назад по той же дороге, и оставлять без прикрытия стратегически важную Калугу?
На левом берегу Нары раскинулось Тарутино, а в полуверсте за деревней и встала лагерем русская армия. Крутые и высокие берега хорошо защищали позицию. Хуже было с левым флангом, который упирался в лес, тянувшийся до самой Калуги.
— Позиция как при Бородине, — заметил Беннигсен, — левое крыло у нас всегда хромает.
— Сделаем засеки в лесу, укрепим, — ответил Кутузов. — Здесь наш тыл прочно прикрыт. И мы можем угрожать на Смоленской дороге. Ну, теперь, господа, ни шагу назад!
И в тот же день главнокомандующий отдал приказ, в котором говорилось:
«Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество взирают на нас».
…Все это должно было происходить в середине сентября реальной истории, прописанной в учебниках моего времени.
* * *
А в моем альтернативном витке командиры начали быстро разъезжаться после совещания у фельдмаршала. По календарю шли начальные дни сентября, и наша локация была в совершенно ином месте. Шли дожди. Командование наметило план захватить мастерские на Калужской дороге. Денис Васильевич Давыдов и я оставались в штабе, наблюдая за разворачивающейся картиной. Каждый шаг, каждый маневр должен был рассчитан так, чтобы скрытая сеть ложных сведений втягивала французов все глубже, а мы в это время укрепляли оборону, готовя наши орудия к настоящему бою.
В этот момент в штабе раздался тихий, но настойчивый стук: курьер принес свежую весть с передовой. На конверте была пометка: «Важно. Только для Кутузова». Мы переглянулись.
Курьер вручил письмо, Михаил Илларионович расправил его, всматриваясь в строки. Легкая бледность пробежала по лицу:
— Новости с Петербурга совсем не утешительные, голубчики. Они там полагают, что корсиканец будет здесь зимовать и ждать с Парижа подкреплений. Вот я думаю, помилуй бог, а где он наберет в Европе еще двести тыщ солдат? При этом мне тут приказано громить его во весь дух. Государев указ, храни его душу…
На следующий день, едва рассвело, пришли первые вести с мест, где французы разворачивали свои мастерские. Наши разведчики донесли, что инженеры врага ломали головы над деталями орудий, которые, казалось, были верными, но при попытке сборки выходили с неполадками. Вроде как колеса не сходились, фитинги упирались друг в друга, а металл норовил треснуть в самых неподходящих местах.
Давыдов, садясь на коня, хохотнул тихо:
— Смотри, Григорий Николаич, сами себе создают препятствия. И кто сказал, что техника не может быть орудием мести?
А ведь и правда, черт побери, думал я. В нескольких мастерских произошли взрывы, мелкие, но достаточные, чтобы инженеры растерялись и остановили производство. Наши разведчики подмечали каждый их шаг, передавая данные в штаб. Мои искаженные схемы давали о себе знать.
— Каждая неудача врага, это наше преимущество, — радовался по этому поводу полковник Резвой. — Мы их направляем туда, куда выгодно нам, а не им.
И все же тревога оставалась. Другие тыловые мастерские работали без сбоев, а французские офицеры начали подозревать саботаж. Мы получили донесения о внезапных проверках и усилении охраны.
— Значит, они начинают учиться на ошибках, и нам надо действовать быстрее, — сделал вывод Иван Ильич.
— Давайте и там используем минометы с шумовыми петардами, — предложил я. — Пусть они создадут иллюзию крупного наступления на некоторых направлениях, отвлекая их силы, пока остальные мастерские продолжат ломать орудия сами.
— Пусть будет так, — кивнул он. — Доложу фельдмаршалу. А ты, Денис Васильевич, организуй засаду. Понаблюдаем за эффектом и вовремя скорректируем.
К полудню следующего дня, когда мы добрались с артиллерийским обозом к месту обнаружения мастерских, первые результаты стали очевидны. Инженеры в панике меняли планы, вызывали подкрепления, а наши отряды, скрытые по соседним лесам и долинам, фиксировали каждое движение, корректируя их шаги так, чтобы они шли прямо на наши заранее подготовленные ловушки.
Я, а может и тело Довлатова, чувствовал удовлетворение. Юный князь Голицын радовался вместе со мной. План, составленный наспех два дня назад, сработал идеально. Давыдов, сидя в седле чуть впереди меня, обернулся и, блеснув глазами, шепнул:
— Ну что, братец-инженер, похоже, нам удается сыграть с ними в кошки-мышки.
Я усмехнулся, а внутри уже считал ходы на два-три шага вперед. Французы, учуяв неладное, рано или поздно начнут менять тактику, и тогда каждая лишняя минута нашей инициативы будет стоить им жизней.
