Обнял Давыдова, Ивана Ильича, похлопал дружески по плечу юного князя Голицына, а меня вообще сгреб в охапку. Усадил ближе к костру, махнул рукой, и один из казаков тут же поднес медный самовар, от которого поднимался густой пар с запахом чабреца.
— Слушайте, — начал он без лишних вступлений, — у французов на левом фланге есть одна нитка, а потянем ее, то вся ткань поползет. Там дорога, по которой они гонят порох и новые колеса для пушек. Место дьявольски неудобное, с лесами, болотами, а сама дорога узка, как пасть щуки. — Ткнул пальцем в грубую карту, начерченную прямо на бересте. — Если ее перекрыть, они начнут возить снабжение в обход, теряя по два-три дня. А мы тем временем… — он прищурился и улыбнулся так, что у меня невольно по спине прошел холодок, — … мы тем временем подорвем им еще пару мастерских, пока их обозы вязнут в грязи. Там же твои колдовские игрушки у них, Гриша?
— Так точно, Матвей Иванович.
Давыдов загорелся мгновенно:
— Так чего мы ждем, етит его в душу? У меня люди готовы хоть сегодня!
— Не спеши, Денис Васильевич, — оборвал по-дружески Платов. — Там не просто дорога, там у них охрана, и не казацкие разъезды, а тяжелые конные караулы. Надо зайти тихо, почти по-волчьи. И вот тут, братец-поручик, — он повернулся ко мне, — твои выдумки будут кстати.
Я понял, что он имел в виду. Шумовые петарды, минометные ловушки, ложные костры, как раз подходили для такого набега. Все это уже доказало свою эффективность, а теперь могло стать решающим.
— Выйдем завтра на рассвете, — заключил он. — И помните, господа, если хоть одна искра полетит не туда, обратно никто не вернется. Нас мало, а тех тараканов там до чертиков много.
Ночь в казацком стане выдалась короткой. Кони фыркали во сне, догорающие костры бросали на лица спящих резкие тени, где-то вдалеке ухала сова. Написав короткий ответ Люции, я лежал, глядя в темное небо, и думал о том, как она ждет меня в Петербурге… и о том, что дорога туда теперь пролегает через эту проклятую щучью пасть, которую мы должны сомкнуть.
Рассвет выползал из леса, цепляясь за верхушки сосен и обволакивая сырые поляны. Мы двинулись вглубь чащи еще до того, как первые лучи пробились сквозь листву. Платов шел впереди, молча, и даже его казаки, обычно шумные, теперь ступали мягко, как по ковру. Дорогу нашли по звукам. Где-то далеко впереди, за перелеском, мерно скрипели колеса и брякали железные ободы. Матвей Иванович поднял руку, колонна замерла. Давыдов с двумя людьми юркнул вправо, в овраг, унтер-офицеры начали расставлять минометные трубы, прикрытые свежей дерниной.
— Шумовые заряды только по моему сигналу, — шепнул я. — Нам нужно, чтобы они подумали, будто на них идут с трех сторон.
Платов кивнул, и его казаки исчезли в подлеске. Через четверть часа дорога ожила. Сперва показалась пара всадников, за ними тяжелые повозки, запряженные лошадьми под стать пушечным лафетам. Караул шел плотно, по двое с каждой стороны. Платов выждал, пока передний воз достиг приметного камня, торчащего на обочине, и бросил руку вверх.
— Товсь! Пли! — дал я команду.
ВЖУ-УУХ!
Первая петарда рванула с левого фланга, откуда в ту же секунду разнесся гул минометного выстрела. Эхо в узкой лесной котловине утроило звуки: французы дернулись, всадники бросились разворачиваться.
Тут из правого оврага рванул Давыдов со своими кавалеристами:
— А-аа, чтоб вас холера! За матушку Русь!
Крики, свист, сабли блеснули в утреннем тумане. Французы, уверенные, что напор идет с двух сторон, попытались оттянуть повозки назад, и как назло врезались в падающий сверху ствол, который мы спилили еще ночью. Платов, как тень, выскочил на дорогу, и его казаки сомкнули кольцо. Иван Ильич перекрыл с отрядом вторую просеку. Шум, визг, храп лошадей, треск сломанного дерева, все сразу слилось в один вихрь. Через несколько минут дорога была в наших руках.
— Ну, господин инженер, чума им в глотку, — прогремел Платов, когда мы закрепили трофеи и отвели пленных, — эта щучья пасть захлопнулась так, что даже кости не выскочили. Теперь у нас есть пару дней до следующего французского хода.
Взяв несколько пленных, вернулись в стан уже под вечер. Костры горели жарко, дым поднимался прямыми столбами, а в котлах булькала похлебка с таким ароматом, что даже у усталых коней раздувались ноздри. Пленных развели по разным шатрам. Простых солдат разместили к дозорным, а двух офицеров взяли под особый надзор. Один из них, светловолосый, с лицом мрамора, держался до последнего, пока Платов не велел привести переводчика. Разговор шел вяло, с паузами, но постепенно, под натиском, в словах офицера начали проскальзывать нужные нам сведения.
— Он говорит, — перевел один из казаков, — что Наполеон ждет подхода подкреплений и собирается в октябре перехватить инициативу. Будет идти на Смоленск и возвращаться опять к Москве. Говорит, что зима не страшна, если город взять до первых сильных морозов.
Платов фыркнул, как жеребец, почуявший волка.
— Октябрь, значит… А мы ему тут устроим октябрь прямехонько в сентябре.
В памяти у меня всплыли некоторые события, которые я знал из истории своего двадцатого века. Сроки событий, как и прежде, не совпадали с этим альтернативным витком, где я сейчас находился в теле Довлатова. В реальном мире сейчас был октябрь, а у нас здесь только начало сентября. Впрочем, ты ж этого и хотел, товарищ адъютант, к этому и шел со своими разработками, верно?
Пока обсуждали добытые сведения, в стан прибыл гонец от Кутузова. Согретый чаем, он передал мне конверт с сургучной печатью.
«Доложите Платову, что его действия дают нам пространство для маневра. Но французские патрули усилились у Дорогобужа, и есть сведения, что в тех местах ремонтируют полевую артиллерию. Предлагаю вам провести разведку. Берегите себя. К».
Передал Матвею Ивановичу бумагу. Он прочел, задумался:
— Ну что ж, братец мой инженер, похоже, нам с тобой еще не раз придется потревожить тараканов этой осенью.
Выехали к Дорогобужу на следующее утро, пока туман еще держал землю в холодных объятиях. Накануне прошел быстрый ливень, но тут же исчез за лесами. Лошади шли резво, хотя дорога становилась все тяжелее, колеи глубоко врезались в сырую глину, а ветки низкорослых сосен хлестали по плечам. Платов взял с собой отборных казаков, среди которых оставил только самых надежных. Давыдов увязался сам, ссылаясь на «необходимость для полноты веселья», Иван Ильич пересматривал чертежи, а Голицын проверял минометы после боевого крещения. Несколько раз останавливались на короткий привал. Дорогобуж был все ближе, и мы уже чувствовали дыхание вражеского лагеря. На обочинах появлялись свежие следы подков, вдалеке изредка мелькали дымки, то ли от кухонь, то ли от кузниц. Матвей Иванович приказал держаться подальше от открытых мест и использовать ложбины для движения. Спустя день вышли к прибрежной роще. За узкой полосой кустарника виднелся вражеский ремонтный лагерь. Там, среди грубо сколоченных навесов, суетились артиллерийские мастера. Одни меняли колеса на лафетах, другие клепали новые цапфы, третьи сушили под навесом связки свежесрубленных осей.
— Не мастерская, а клад, — шепнул Давыдов, пригнувшись рядом со мной. — Если рванем по уму, то им и пушки, и обозы заново собирать.
Я прикинул в уме расстояния, время до смены караула и направление ветра. План сложился быстро. Шумовые петарды на дальних флангах, чтобы отвлечь; потом связка малых зарядов у кузниц, а главное, это бочонок с мелким железным ломом, закопанный под бревном возле лафета. Если подорвем в момент, когда они подтягивают новые колеса, удар придется точно по центру работ.
Платов одобрил план, но добавил своё:
— После первого хлопка мои казаки сразу налетают, глушим охрану, хватаем чертежи и даем ходу. Пусть потом приходят в себя, а мы будем уже далеко.
Все приготовили к ночи. Луна спряталась за облаками, и лагерь стал похож на островок тусклого света среди черноты. Караулы скучали у костров, не ожидая беды. В тишине слышалось только хриплое дыхание лошадей да редкое потрескивание сучьев.
