— Вот тебе и французская мода, — сказал Кутузов, отнимая от зрячего глаза бинокль. — Шуму много, а толку, братцы мои, никакого.
Мне пришла мысль, что если так будут встречены и остальные корпуса Нея, Понятовского, Удино, Даву и Виктора, то Березина станет для них не исходом простого сражения, а настоящей цельной могилой. И не дождутся они русской зимы, на которую так рассчитывали, чтобы перейти Березину через лед.
Михаил Илларионович в это время уже думал о зимней кампании и слал губернаторам приказы заготовить сто тысяч полушубков со ста тысячами пар сапог для армии. Калуга, Рязань, Владимир, Орел, и другие города помельче сразу взялись за столь нешуточное дело, ведь надо было наладить целое производство в рамках государства. Поди сыщи во время войны столько шерсти, кожи и тканей, чтобы одеть-обуть солдат. Приходилось моему хозяину думать и об этом, а не только о военной стратегии. Да еще предстояла встреча с французским делегатом от Наполеона, которому, вероятно, уже начало казаться, что кампания проиграна. Встреча должна была произойти на аванпостах в присутствии делегатов с нейтральной стороны. В связи с этим как раз ожидался с визитом английский дипломат Вильсон, пославший впереди себя тех самых двух парламентеров в мехах, которых я встретил после рейда с Давыдовым. Фельдмаршал не успел еще привести свой лагерь в надлежащее оборонительное положение и не хотел показывать его в таком виде британскому уполномоченному. Поэтому, когда он увидал красный мундир и красное, не столько от прыщей, сколько от гнева, лицо англичанина, он понял, зачем пожаловал к нему нахальный бритт.
— Вы привезли мне новости из авангарда? — спокойно, но не без иронии спросил Кутузов, пока я, как адъютант, стенографировал их разговор.
— Раньше меня вам их привез французский парламентер, — не стараясь сдержать своего раздражения, выпалил Вильсон.
В присутствие других офицеров рангом пониже он обрушился на Кутузова за его желание говорить с представителем «коварного корсиканца», сказал, что это свидание повредит общему делу. Тридцатипятилетний англичанин почти кричал на поседевшего в боях русского фельдмаршала. Коновницын, я, Иван Ильич, да и все остальные видели, как бледнеют пухлые щеки Михаила Илларионовича и дрожит рука, держащая перо.
— Извольте знать, сэр, что главнокомандующим русских войск являюсь я! — отчеканил он гневно, что бывало с его стороны крайне редко. — Я знаю, что может быть вредно вверенному мне делу, а что не может, и буду делать то, что считаю необходимым! А вам советую увлекаться более преданностью к русскому императору, чем негодованием к Наполеону!
Вильсон повернулся и выбежал из избы, сильно хлопнув дверью, крича на ходу:
— Это возмутительно!
Он был взбешен до крайности. Помчался к герцогу Вюртембергскому. У герцога застал принца Ольденбургского, Беннигсена и Ростопчина. Осторожный Ермолов предпочитал оставаться за кулисами. Решено было тотчас же идти к главнокомандующему обоим принцам и возражать против его свидания на аванпостах.
Михаил Илларионович согласился послать к парламентеру Лористону князя Волконского, что бы тот спросил, с какой целью он прислан Наполеоном. Опытный старый дипломат Кутузов понимал, что если Лористон прислан Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом, то он ничего не скажет Волконскому.
— А если Лористон не даст мне письмо: мол, приказано передать в собственные руки? — спросил Волконский.
— В таком случае скажите, ему, голубчик, что пошлете ко мне за приказанием. Но предупредите адъютанта, чтобы он возвращался как можно потише.
Волконский взял с собой штаб-офицера Резвого и послал к аванпостам. Пожимая мне руку, Резвой шепнул напоследок:
— Вот так, Гриша, делается у нас политика. Как только таракан поджал хвост, сразу шлет дипломатов.
И ускакал. Лористон, видимо, ожидал поблизости, потому что быстро приехал к Волконскому, еще и туман не успел лечь на поля. Французский генерал объявил, что послан императором Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом и поэтому не может ни изложить цели своего посещения, ни передать Волконскому письмо Наполеона.
В это время к Лористону подъехал Мюрат, а к Волконскому Милорадович с Беннигсеном.
Милорадович и Мюрат виделись почти ежедневно издалека, и их встреча не представляла ничего особенного. Мюрат приветствовал Милорадовича как старого приятеля.
— Ну, долго ли еще будет продолжаться эта ненужная война? — широко улыбаясь, спросил он Милорадовича.
— Не мы начали войну, — ответил с достоинством генерал.
— Как король неаполитанский, я нахожу, что ваш климат суров для нас!
— Простите, ваше величество, но мы не приглашали вас к себе, — парировал Милорадович.
Это была их ежедневная, обычная словесная дуэль.
Беннигсену хотелось бы тоже вступить, в разговор, но князь Волконский строго заметил:
— Господа, неудобно! Поедемте в главную квартиру!
В лагере и без того не было скучно. Все радовались, что «Аполиён» шлет к фельдмаршалу посла, значит, «поджал лисий хвост, антихрист».
— Наша берет!
— Подавился Москвой, бродяга!
— Опалила крылья матушка-расея французским орлам!
— Эвоно как заскулил, пес парижский. Пущай теперича снег наш испробует. И морозец рязанский вопридачу.
— Глянь-кось, Матвеич, как ентот диспутат вьется-то у Кутуза под сапогами. Вскорости землю будет лизать…
Унтер-офицеры, ординарцы и вестовые курили трубки, добавляя в своей среде:
— Пардону будет просить корсиканец.
— Скоро погоним лягушатников домой, а то уж больно засиделись в гостях!
— Дадим им такой аллюр под зад, что вся Европа вздрогнет.
— Доложу вам, господа, этот Лористон послан не абы как, а мира просить…
Михаил Илларионович не торопился. Уже стемнело, а он все не слал за Лористоном коляски.
— Прохор, а ты мой парадный мундир взял? — вызвал он денщика.
— Узял, вашсятество. Толечка таз с водою бы подогреть! —хмуро чесал голову тот. — И энти, как их-то звать… еполеты забыл.
— Эх ты, макытра! Ну попроси у кого-нибудь эполеты. Вон у Ивана Ильича. У него, верно, найдутся.
Иван Ильич отдал свою новенькую пару эполет, и фельдмаршал впервые за всю кампанию надел парадную форму.
Наступил вечер. Тарутинский лагерь сиял огнями бесчисленных костров. Если судить по ним и по моим дневникам, то русская армия была тысяч в сто. В лагере стояло веселье, слышался смех, песни, музыка.
— Что он тянет? Это какая-то новая кутузовская уловка! — возмущался нетерпеливый Вильсон.
Наконец в девять часов фельдмаршал отправил князя Волконского за гостем.
— Господа, если с Лористоном приедут французские офицеры, то, право слово, прошу вас ни о чем с ними не говорить, как только о погоде! — предупредил всех штабных. — Гриша, соколик, будешь записывать нашу беседу, стало быть. У тебя рука, что у Багратиона сабля надежная.
Помрачнел.
— Худо с князем совсем. Гангрена одолела проклятая. Надобно навестить Петра Иваныча всенепременно.
Багратион, как мне было известно, лежал в лихорадке после одного из походов, а нога загнивала. Его бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов не отходил от командира ни на шаг. Мы с Платовым и Иваном Ильичем условились тоже навестить Багратиона после свидания двух сторон.
Между тем Михаил Илларионович сидел в избе у стола, на котором горели в подсвечниках две свечи. Коновницын, Ермолов, оба принца и Вильсон стояли у порога, возле печки. Я приготовил перо и бумагу. Беннигсен демонстративно отсутствовал.
Михаил Илларионович был весел, вспоминал французских послов в Петербурге, когда Коленкура заменил этот самый Лористон. И вот в половине одиннадцатого вечера он приехал один, без сопровождающих. Михаил Илларионович не знал его, только слышал восторженные отзывы жены Катеньки об исключительном такте Лористона и его умении очаровывать собеседника.
Перед нами стоял высокий, стройный генерал с прямым, немножко длинным носом, лицо которого было на удивление приятным. Даже я, оторвавшись от мыслей о Люции, приметил густые каштановые бакенбарды. В мягких манерах, ловких движениях посла сквозила кошачья повадка. Сразу после первых приветствий Михаил Илларионович предложил дипломату садиться. Тот сел на скамейку, недоуменно оглянувшись на столпившихся у печки генералов, среди зеленых мундиров которых резко выделялся красный, не русский мундир англичанина Вильсона.
