— Господа, прошу оставить нас одних! — сказал Кутузов, обращаясь к генералам.
Все поспешили выйти из комнаты. Последним с презрительной миной неохотно выходил Вильсон. Он шел, оглядываясь на фельдмаршала, словно ждал, что Кутузов его остановит.
— Спокойной ночи, генерал Вильсон! — сказал вслед ему Михаил Илларионович.
— А вы, Григорий Николаевич, ведите запись, — кивнул мне и остался с Лористоном с глазу на глаз. Был еще переводчик, но я не брал его в счет. Тот просто переводил фразы, тушуясь перед двумя столь важными личностями.
Старый и молодой дипломаты сидели, разделенные лишь неширокой сосновой столешницей. Я водил пером по бумаге, примостившись в углу на скамье.
— Я вас слушаю, генерал, — сказал Кутузов, глядя на Лористона.
— Ваше сиятельство, мой государь хотел бы предложить разменять пленных, — сделал первый невинный выпад молодой дипломат.
«Ха! — заметил я про себя. — Они не имеют точных данных о нашей армии…»
— Мы так мало потеряли пленными, что, право же, генерал, игра не стоит свеч! Зачем говорить о таких пустяках! — легко парировал первый удар противника Кутузов.
— Да, да, конечно. Это маловажный вопрос, — согласился Лористон. — Есть поважнее…
— Какой же, ваше высокоблагородие?
— Его величество жалуется на варварский образ войны. Ваши крестьяне нападают на наших одиночных солдат. Сами поджигают свои дома и хлеба. Император полагает, что следовало бы унять крестьян.
Мой хозяин невольно улыбнулся:
— Если бы я и хотел изменить образ мыслей народа, то не смог бы достичь в этом успеха, господин посол! Русский народ считает эту войну вроде татарского нашествия.
— Я думаю, что между Великой армией и ордами Тамерлана все-таки существует разница! — не выдержав дипломатической бесстрастности, покраснел, задетый за живое, Лористон.
— Может статься, но не в глазах народа, который видит, как горят его земли. Вы и так прошли по ним сапогами, сея разруху.
В реальной хронологии исторических фактов тут бы Лористон и сказал:
«Нас обвиняют в поджоге Москвы, но вы же знаете, ваша светлость: жечь города не в характере французов! Москву подожгли сами жители».
А фельдмаршал бы ответил:
«Жители виноваты в очень немногих пожарах. Эти пожары легко было потушить. Вы же разрушили Москву планомерно, разбили пушками дома, разворовали арсеналы с продуктовыми магазинами…»
Но в моем альтернативном витке такие слова не прозвучали. Москва-то была цела в этом мире адъютанта Довлатова, и Наполеон в нее не вошел. Поэтому свидание продолжалось в измененной форме относительно фактам истории, что я знал из учебников.
Выпад Лористона обернулся против него самого. Теперь ему приходилось защищаться.
— Ваша светлость лучше меня знает, что всякая война жестока. Но неужели эта необычайная, неслыханная война должна продолжаться вечно? Император, мой повелитель, имеет искреннее желание покончить раздор между двумя великими и великодушными народами, — с пафосом сказал Лористон.
Тут мне пришлось тайком усмехнуться. Дело дошло до дипломатического красноречия, поскольку в словах француза все было ложью, за исключением одного. И я скрыл улыбку. Ха второй раз! Все-таки Наполеону действительно нужен был мир!
— Ваша светлость, мой повелитель шлет вам письмо.
Лористон с поклоном передал конверт фельдмаршалу, тот вскрыл, достал из него четвертушку бумаги и, отставив ее подальше от зрячего глаза, к самой свече, попытался прочесть. Почерк был мелким, поэтому передал переводчику. Тот зачитал:
'Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров с Вами о многих важных предметах. Прошу Вашу светлость верить словам его, особенно когда он станет выражать Вам чувства уважения и особенного внимания, издавна мною к Вам питаемые. Засим молю бога о сохранении Вас под своим священным кровом.
Наполеон'
«Последний козырь! — мелькнуло у меня в голове. — Ничего не говорящая льстивая записка! Пыль в глаза, не иначе…»
— Я бы просил, ваша светлость, разрешить мне поехать в Петербург к императору Александру, — просительно сказал Лористон и посмотрел на Кутузова умоляющими глазами.
— К глубокому сожалению, генерал, я не имею права сделать этого. Я доложу обо всем немедленно его величеству и думаю, что результат будет благоприятным.
— А пока последует ответ, мы могли бы заключить перемирие, — вкрадчиво предложил Лористон.
— Простите, генерал, останавливать военные действия мне не разрешено, — ответил Кутузов.
— Сколько же уйдет дней на все это? Когда пошлете рапорт императору?
— Завтра утром с князем Волконским.
— А может быть, лучше послать простого фельдъегеря, и он доедет быстрее?
— Нет!
— Тогда, может быть, ваша светлость, разрешите князю Волконскому проехать через Москву, это будет короче?
— Нет.
— А как насчет обмена пленных?
— Нет.
— Пресвятая дева Мария, ну, а партизанские рейды в наши обозы хотя бы можете прекратить?
— Нет, нет и нет…
Я в душе ликовал от такого политического хода хозяина. По сути, Лористон прощался с Кутузовым так любезно, словно русский фельдмаршал оказал ему громадное одолжение. Но когда французский посол вышел к коляске, то в свете фонарей его лицо было весьма невеселым…
Глава 17
— Вашсятество, тамочки ходоки к вам просются, — возникла в дверях физиономия вечно недовольного Прохора. — Сказывают, што с самой поди Москвы в лаптях шлепают. Просить, значит-ца, што ли?
— Да-да, Проша, пригласи, будь милостив. И брось ты этот таз с водой, богом прошу! Каждый день ноги паришь, спасу нет, право слово.
После свидания с Лорестоном, ставку перенесли в деревушку у трех разъездов, уходящих в губернии. Во время нашего так называемого «отступного марша» к старой Калужской дороге приходили в армию жители Подмосковья, бежавшие от французского плена, которых я записывал в отдельную ведомость. Тогда это были одиночки, а теперь в Тарутино стали являться уже по нескольку человек каждый день, принося с собой самые свежие данные о неприятеле.
Прохор ввел к фельдмаршалу группу оборванных и изможденных ходоков. Все были в таких немыслимых лохмотьях, что могло казаться, будто денщик собрал их на какой-то помойке. Войдя в избу, те стали кланяться сначала мне, и лишь потом распознали по глазной повязке фельдмаршала. Крестясь на темные лики икон, висевших в красном углу, мужики мяли шапки в руках, а женщины подворачивали подолы юбок.
— Здравствуйте, друзья мои! — приветствовал Михаил Илларионович. — Григорий Николаевич, — обернулся ко мне, — не сочти за труд, внеси, голубчик, всех поименно в свою ведомость.
— Здравствуйте, ваше сиятельство! Здравствуй, батюшка! — нестройно ответили москвичи.
— Ну, как матушка-столица-то наша? — спросил Кутузов.
— Стоит, ваше сиятельство, не досталась таракану парижскому.
— А Замоскворечье-то все сгорело?
— Все, — ответил старик, видимо главный у всех.
— Земляной вал тоже весь?
— Весь.
— И Дальние Выселки все?
— Как все? — возразил старик. — Остался дом княгини Фурсеевой да гошпиталь, значит, военный.
— Еще дом Хрущевских уцелел, — прибавили из толпы. — И трахтиры с поштами.
— Нет, там оставши еще Долгопрудный, Вашутино, и енто, как ее…
— Отрадное, — подсказала женщина с котомкой в руках.
— Хм… А ведь французы говорят: мы, мол, тушили! — усмехнулся Кутузов.
— Видел я, ваше сиятельство, как они тушили, — продолжил старик. — Сама-то Белокаменная целехонька осталась, а вот посады да околицы погорели. Но Апольён в Первопрестольную не вошел. Прислал ихних солдат в этаких высоких медвежьих шапках и те вроде как тушить вознамерились, а сами только и рады переполоху.
— Знай шарят по шкапам, сундукам да чуланам.
— И не боятся огня. Дом горит, а они лезут в него и тащат, что под руку попадет.
— Хранцуз грабит без зазарения совести, — высунулась из толпы древняя старуха. — У меня стояли в погребе бочки с капустой, так капусту черпали горстями.
