— Атакуем!
— Берем в клещи!
— Дохтуров на фланге…
— А то, братцы, хто на коне?
— Ермолов то, али не видишь?
— Эть, ты гляди-ка, и Милорадович с правого фланга-то бьет.
— А Давыдов-то, Давыдов, я вам доложу, господа, ух как прет на коне! — делились вестовые с ординарцами.
Мы стреляли без пощады. Десятки и сотни французов, цепляясь за обломки, пробирались вперед, к переправе, но тут же тонули. Ней был там, среди них, кричал, поднимал знамя, и нес его впереди смешавшихся в панике войск. К вечеру натиск угас, разбившись о стойкость наших полков. Но не тут-то было. Как стало темнеть, явился Мюрат. Яркий, словно павлин в бою, блистал перьями и золотом, ведя кавалерию прямо на наши ряды. Кони рванулись вихрем, земля дрожала, копыта били гулом, под которым сама твердь содрогалась. Навстречу вышла наша конная гвардия. Сабли сверкали, пики хрустели, звон железа перемежался с криками. Мюрат, отчаянный всадник, сам рубился в гуще, но и его сила истощалась.
Тут же ударил Понятовский со своими поляками. Мы встретили их с горечью, ведь когда-то были своими же братьями по крови, но вставшие теперь под чужие знамена. Сражались-то они яростно, тут ничего не скажешь, но под нашим огнем и ударами казаков тоже рассыпались, как и Мюрат. Понятовскому пришлось прикрывать отход и Даву и Нея и Виктора с Удино.
Сумерки легли на поле отчего-то позже, чем в моих календарных датах, застлав дымом реку и леса. Мы сидели у орудий, слушая, как стонут раненые, как кричат кони. Только что принесли донесение. Смерть Багратиона повисла над нами черным знаменем. В ту ночь в стане было решено отправить людей проститься с князем. На другой день я поехал с Голицыным и Резвым.
Мы нашли его в доме на окраине деревни, куда его привезли из-под Смоленска. Воздух был тяжел от запаха лекарств и гнили. Петр Иванович лежал бледный, иссохший, глаза, некогда горящие веселым огнем, теперь были закрыты. Резвой с Голицыным вышли из дому. Я пожал руку со скорбью Денису Васильевичу, поскольку тот когда-то был таким же адъютантом Багратиона, как и я в теле Довлатова. Над двором стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы. Сейчас мы простились не только с человеком, а с целым воинским духом, что держал русскую армию в тяжкие годы.
* * *
Французы тем временем все катились и катились к Березине, гонимые нашей артиллерией. Казаками с конной гвардией громили их сразу у двух переправ. Атаки Бонапарта утрачивали силу, в рядах множился страх. Березина становилась для него петлей, все туже сжимавшейся с каждым часом. Мы гнали их, не давая отдышаться, требуя возмездия. Кавалерия Платова и Давыдова висела на флангах неприятеля, как тени, неотступно преследуя колонны, срывая обозы и артиллерию. Дым стоял над лесами, полями, деревнями, запах гари и крови сопровождал каждый наш шаг. Виктор с Удино отступали поспешно, беспорядочно. Бросали пушки, ломали мосты за собой, оставляли повозки, где еще вчера держали хлеб и порох. Их солдаты шли с потухшими глазами, многие без сапог, перемотав ноги тряпьем. Когда артиллерия Раевского била им вдогон, они даже не поднимали ружей, лишь ускоряли шаг, чтобы уйти вперед, к реке, что стала для них последней надеждой. Над берегом то и дело поднимался шум сражений. На одной из шести переправ казаки окружили их авангард. Мы с Голицыным подскакали на конях ближе, увидев, как лава сомкнулась, крутясь вихрем. Баварцы, пруссаки и остатки итальянских полков, завербованных еще в Европе, отчаянно пытались вырваться, но сабли и пики крошили ряды. Давыдов, хрипя и смеясь, сам бросался вперед, зажигая своих вольнолюбивых гусар. На другом участке корпуса Даву пытались выстроить сопротивление, однако усталость и потери ломали строй. Русская пехота с криком «ура» врезалась в шеренги, и вскоре мы уже гнали французов по болотистой низине. Там вязли их сапоги, там тонули их орудия. Наконец вышли к деревне, где, говорили, находился штаб Мюрата. В самом селении уже бушевал пожар, видимо они сами подожгли избы, чтобы не оставлять нам ни крова ни пищи. Пламя пожирало крыши, дым стлался низко, и сквозь огонь мы видели силуэты бегущих.
— Скоро им и река не поможет, — бросил Голицын, вытирая закопченное лицо.
А в стане нашем все еще стояла скорбь по Багратиону. Когда мы возвращались из похода, то заезжали в ту деревню, где его хоронили. Народ, крестясь, провожал гроб, старухи причитали, мужчины стояли молча, сжимая шапки в руках. Армия Кутузова, даже те, кто никогда не видел князя близко в лицо, ощущала тяжесть утраты. Он был для всех образом храбрости, и теперь его смерть словно обязывала нас стоять еще крепче. Михаил Илларионович, сидя в походной коляске, произнес:
— Память о лучшем сыне Отечества поведет нас лучше всякого приказа. Его жертва будет нам силой.
Каждый офицер, каждый денщик, солдат, вестовой, ординарец или простой барабанщик, слышавший эти слова, теперь понимал, что впереди нашу армию ждет не менее великое испытание.
И как бы в подтверждение к этому, с того берега раздался оглушительный взрыв.
Так прощались с великим генералом пушки Раевского…
Глава 18
Эту ночь мы с Михаилом Илларионовичем провели в маленькой избе в деревне, среди корпуса Дохтурова, составляющего центр нашей армии. Войска, назначенные в обход левого крыла Мюрата, двинулись заблаговременно, с вечера. Шли со всей осторожностью, часто понукаемые капралами:
— Громко говорить не можно, огней высекать не смей.
— Хто сие велел, господин есаул? — роптали солдаты.
— Генералы наши. Мюрат хоть и в перьях, а слышит дальше, нежели видит.
Казаки оставляли жеребцов в лагере, чтоб не ржали.
— А животинка-то твоя, преизрядно соскучится, Василек.
— Ничего с ней не будет. Вторым обозом догонит.
— Не по-христиански мы поступаем, братцы азовские. Не пристало казаку пешим ходом ходить.
— Ты об этом Ермолову сказывай. Все как на духу вышибет из тебя плетью-то.
— Пущай тогда покровитель наш об сенцах позаботится, потому как моя кляча только свеженькое жует по утрам.
Погода благоприятствовала скрытному движению войск. Дождя не было, на сырой земле не слышалось ни топота ног, ни стука орудийных колес. Иван Ильич самолично приготовил коляску, куда должен был сесть мой хозяин. Я подготавливал последние сводки, Голицын носился где-то по аванпостам, а полковник Резвой был в войсках. Лишь Прохор, всегда недовольный, все время норовил подсунуть фельдмаршалу свой незыблемый таз с горячей водой, да новый штабной адъютант Граббе собирал со стола документы. С левой стороны деревушки слышался походный шаг частей Милорадовича. Когда обходные колонны тронулись, фельдмаршал вздохнул с облегчением.
— Вот, значит, оно каково, Гришенька. И Беннигсен, и надоедливый, чванливый этот англичанин Вильсон, и держащий камень за пазухой Ермолов, все мои недоброжелатели потянулись к правому флангу. Завтра исполнится их желание.
— Какое, Михайло Ларионыч?
— А разве не наблюдаешь, голубчик? Русская армия-то уже, поди, наступает. Последние денечки мы что делали? Правильно! Громили Мюрата, Даву и всех остальных. Сегодня что будем делать? Громить Удино, Нея, Виктора. И все это с божьим наветом, скажу я тебе.
На рассвете мы ждали канонады с правого фланга. Но день начинался, а, к удивлению всех, ни пушечных, ни ружейных выстрелов не было слышно.
Михаил Илларионович забеспокоился. Что-то случилось, атака явно запаздывала.
К правому флангу поскакали Толь, Коновницын, Кайсаров, Резвой, потом их догнал юный Саша Голицын. Возле Михаила Илларионовича остались одни вестовые, Иван Ильич, ординарцы и я в том числе. Новый штабной адъютант Граббе расстелил на барабане карту похода. Березина на ней обозначалась уже как взятый нами форпост. Послышались беспорядочные выстрелы. С правого фланга прискакал первый ординарец с донесением. Вести были не из приятных. Оказывается, пехота за целую ночь не смогла подойти к назначенному месту, сбилась с пути и опоздала. На опушке леса собрались одни казаки Платова, причем сам генерал в этот момент огибал Мюрата с холмов. Когда рассвело, его казаки стали опасаться, что французы увидят их, и сами ударили в лоб по врагу.
