В это время явился разгоряченный Давыдов, как будто и сам горел пламенем.
— Ваше сиятельство, в тылу ихней колонне царит сущий кавардак! Польские уланы рубят своих же, лишь бы прорваться на переправу. Если ударить легкой кавалерией, то можно пленить тысячи!
Кутузов посмотрел испытующе на лихого казака, качнул головой.
— Всему свое время, милый мой Денис Васильевич. Не нам нынче горячку пороть.
Давыдов не унимался, бросая искры глазами и пуская шутки сквозь зубы. Резвой с Голицыным поддержали его порыв. Штабные, курившие во дворе трубки, разделились на мнения. Одни рвались добить врага, другие, вместе с Михаилом Илларионовичем, говорили о мере и осторожности. И тут подоспели новые вести. Ординарец подал записку с печатью Платова. Оказалось, что казаки, обогнув лес, вышли к переправе и видели, как французы сбрасывали в реку пушки, фуры и даже знамена. По слухам, сам император находился неподалеку, в коляске, под охраной гвардии.
Кутузов сжал в руках письмо, устало прикрыв зрячий глаз.
— Вот и попался, шельмец. Вопрос только в том, чья воля, его или наша, окажется тверже?
Вокруг, в ночи, гудела Березина, будто сама эта река решает судьбу всей Европы.
— Ваша светлость, — осмелился подойти Кайсаров, лицо его светилось мятежной горячностью, — дайте мне полк кирасир и сотню казаков. Клянусь небесами, я возьму эту переправу.
— Ох, Паисий, голубчик, горячая у тебя кровь. А ежели не возьмешь? Тогда не тебе одному погибель, но и тем, кто пошел за тобой. Милорадович с Дохтуровым даже взять не могут, а у них полков поболе, чем у тебя.
В этот миг вновь подоспел вестовой. Письмо! От Платова. На торопливо исписанном листе сообщалось, что французы уже начали жечь мосты позади себя. Дым и пламя поднимались в темное небо, и слышно было, как рушатся бревна, скрепленные наспех железом.
— Сожгут, и конец делу, — сказал Иван Ильич, встряхивая руками. — Тогда император уйдет, и мы упустим свой случай!
— Не уйдет, — глухо ответил Кутузов. — Не для того сам Бог привел его на эту реку, чтоб даром отпустить.
И точно в подтверждение его слов от дальней переправы донесся гул, выстрелы, крики, треск. Казачья ватага Платова наткнулась на французскую колонну, рубясь в темноте, сшибая врагов прямо в воду. Я вскинул бинокль, хотя в ночи мало что можно было разглядеть, и все же в дрожащем свете костров и пожарищ увидел, как среди куч бегущих, теснимых французов мелькала коляска, окруженная плотным строем гвардейцев. Она медленно, словно через вязкую грязь, пробиралась к мосту, и по моему нутру пробежал холодок.
— Неужто сам Бонапартий? — заметив мое потрясение, перехватил бинокль хозяин. — Сдается мне, его коляска уже у самой воды…
Михаил Илларионович словно очнулся от дремоты, прижал стекла к единственному глазу, и какое-то время над кострами слышно было лишь потрескивание сучьев с далеким ревом переправы.
— Он, паршивец! — глухо выдохнул Михаил Илларионович. — Сам, сам проклятый император. Но уже не успеем, черти его раздери. Уходит…
Штабные замерли. Никто не решался произнести ни слова. Даже Давыдов, еще недавно горевший нетерпением, нахмурился, прикусив губу.
Коляска на французской стороне застряла в давке обозов. Гвардейцы отчаянно размахивали саблями, пробивая путь через бегущую толпу. Я ясно видел, как офицеры махали руками, требуя открыть дорогу, как кто-то из солдат упал прямо под колеса. В ту минуту казалось, протяни руку, и можно будет схватить Бонапарта за полы сюртука.
— Ударить бы! — прошептал Голицын. — Хоть одним эскадроном…
Тяжело вздохнув, Михаил Илларионович опустил бинокль:
— Слишком рискованно. Нет, господа… лучше пусть он пока убегает. Опосля переправы мы уж догоним его с божьей волей.
Все молчали. Я чувствовал, как внутри у каждого рвалось: «А вдруг именно сейчас судьба России в наших руках?» Но ни один не решился ослушаться старика.
— Господь сам вершит за нас эту битву.
Коляска Наполеона в тот момент выехала из затора и перекатилась на другой берег.
— Ушел, — прошептал Голицын, так сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев.
Михаил Илларионович поднялся, покачиваясь от усталости, поманил меня пальцем:
— Разослать приказ, Григорий Николаевич. Укрепить позиции, собрать пленных, обозы разделить по корпусам. И чтобы ни одна душа не посмела гоняться за беглецами без повеления!
Он взглянул в сторону, где исчез Наполеон, и добавил тихо, будто только мне:
— Сегодня мы разбили его армию, а сам он не разбит. Значит, конец войны еще впереди.
Глухой залп на том берегу будто подтвердил его мысли…
Глава 19
В это время, прибывший со своими частями из-под Минска адмирал Чичагов, наслаждался отдыхом в небольшом уютном доме местного ксендза, который он занял для постоя в Борисове. Государь Александр почему-то продолжал доверять этому, в общем-то, бездарному полководцу, запятнавшему свое имя еще при Измаиле. Может, тут как всегда была рука Аракчеева, а может и Зубова, я не знал. Тем не менее, Павел Васильевич, только что плотно позавтракав натуральным бифштексом из свежей говядины, сидел в кабинете, когда к нему вошел адъютант и с таинственным видом доложил, что казачьи разъезды схватили на той стороне моста нескольких пленных французов.
— Один очень похож на Наполеона, и как вы справедливо изволили отметить, ваше превосходительство, малоросл, — доложил адъютант.
— А где он?
— Вон стоит у крыльца. Я нарочно велел поставить его так, чтобы вы могли обозреть. Все указывает на то, что перед нами их император.
— Если бы! — адмирал живо подошел к окну и глянул. У крыльца стоял в синей французской шинели и треугольной шляпе действительно маленький человек, нетерпеливо поглядывая во все стороны. Казачий урядник с шашкой в руке не спускал с пленника глаз.
— Изволите видеть, как есть все приметы. Мал, плотен, шея короткая, волосы черные, — угодливо шептал адъютант, наклонившись к окну.
— Накормить и дать выпить. Пусть развяжет язык. Потом доставить ко мне, — приказал Чичагов и снова сел в кресло доедать свой бифштекс.
Прошел целый час, прежде чем адъютант доложил, что француза подготовили к допросу.
— Пусть войдет!
Дверь открылась, адъютант ввел французского офицера лет сорока, в зеленом двубортном мундире с голубым воротником и зеленых рейтузах.
— Честь имею, господин адмирал! — непринужденно приветствовал пленник. — Спасибо за вкусный завтрак. Только знаете, у нас в Париже другие соусы, более острые. Я, признаться, не очень люблю английскую кухню. А вот вино неплохое.
Чичагов опешил, собираясь бодать бычка.
— Прошу садиться, господин генерал.
— О, очень благодарен. Вы мне льстите, я еще не генерал, а всего лишь полковник его императорского величества, — по-приятельски улыбался француз, садясь в кресло у стола.
— Скажите, а какое вино вы пьете у себя? — спросил он, вспомнив рассказы государя, что Наполеон пил в Тильзите один шамбертен.
— Какое придется.
— Шамбертен? — хитро улыбнулся Чичагов.
— Да, и шамбертен в том числе.
Чичагов вспомнил, что у Наполеона есть сын:
— Как ваш сынок?
— Который? У меня их три.
— Вы скромничаете, государь, у вас их, верно, больше.
— А вы, право, шутник!
— Вы ведь артиллерист, а носите, если не ошибаюсь, форму конноегеря?
— Нет, я никогда не служил в артиллерии. По росту я гожусь в вольтижеры, но сам прирожденный кавалерист.
— Вам понравилась издалека Москва?
— Я не был под Москвой. Я был только в Полоцке.
Чичагов испытующе глядел на француза в упор, отчего тот вдруг почувствовал себя неловко. Оглянулся по сторонам:
— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать! В полку мне уже говорили о сходстве с его величеством. Но не может быть! Вы, вы принимаете меня за… императора?
