— Ну, соколики, тут грех их винить, — подобрел Михаил Илларионович. — Потребно наградить, нежели отваге учить. Так Суворов наш батюшка сказывал, мир его праху.
Итогом лобовой атаки было то, что кирасиры Мюрата были смяты вчистую, бежав от казаков без оглядки.
— Кто успел оседлать коня, а кто так, на голую спину вскочил, — доложил вестовой.
Но, как оказалось позднее, казаки, захватив лагерь, напрасно задержались в нем. Мюрат успел собрать силы для отпора, ударив сразу с двух боков. Я видел, как хозяин пришел в раздражение от такой вести. Штабные офицеры вполголоса обсуждали происшествие:
— Как же предпринимать такую викторию без проводников? Ночь ведь темная, осенняя, сквозь нее и комар носа своего не увидит.
— Надо было расставить на дорогах людей!
— Опять во всем виноват этот рыжий Беннигсен, доложу я вам, господа…
С левого фланга приехал быстрый Милорадович.
— У вас у всех на языке одно, ваша светлость. Атаковать.
От Коновницына примчался адъютант:
— Багговут убит!
Михаил Илларионович представил себе милого толстяка Карла Федоровича Багговута. Опечалился, вспомнив недавно утраченного Багратиона.
— Ах, как жаль! И верный добряк Карл Федорыч вслед за Петром Иванычем. Кто принял команду?
— Командир семнадцатой пехотной дивизии генерал-лейтенант Олсуфьев.
Запиши, Григорий Николаевич, повеление, — тоскливо обратился ко мне. — Приказ шестому корпусу и кавалерии барона Корфа двинуться к третьей переправе, где может быть сам Бонапартий в коляске.
Вся излучина Березины в эти дни представляла настоящее столпотворение, похожее на Великий исход. По сто тысяч войск с обеих сторон каждую секунду обменивались атаками, взрывами, наскоками друг на друга. Наши били тех, а те крошили наших солдат. Шесть наведенных наспех мостов ежеминутно подвергались огню. Как только возникали пробоины, саперы тут же бросались наводить новые понтоны. По шести переправам уходили на ту сторону полки Удино, Понятовского, Нея, Виктора, Даву. Кирасиры Мюрата прикрывали всю эту сумятицу, крики, ржание лошадей, стоны и гневную ругань. Коляски офицеров сталкивались задними осями, а телеги лазаретного обоза с сотнями раненых застревали сразу на бревнах, не давая ходу другим войскам. Флаги с орлами бросали в холодную воду течения, туда же летел наворованный скарб. Я сам видел в бинокль, как в бурлящий поток сбрасывались самовары, ковры, мебель, сервизы, короче все то, что было награблено в Подмосковье, когда француз так и не достиг Белокаменной.
— Каналья! — орали французы.
Кто-то на ломанном русском кричал через мост аванпостам Милорадовича:
— Рус пардон! Проклять Москва!
Наш левый фланг и центр, напротив, шли к переправам стройно, словно на парад.
— Смотрите, ваше сиятельство, как идут! — восхищался адъютант Граббе.
— Потому что идут по прямой линии, голубчик.
Наши солдаты кричали в ответ на ту сторону:
— Штоб тебя кондрашка хватила, голозадый!
— Спасу нет, как бегут. Браты, глянь-кось, а те два охфицера никак не могут колясками расцепиться…
— Животинку сбереги, таракан проклятый!
— Их туточки как блох на псине!
— Вон один уже в портки наложил…
И смеялись, стреляя по головам. Тонущих иногда помогали вытащить на берег, тотчас отправляя в тыловой пленный обоз. Теперь и Мюрат отступал в беспорядке. Михаил Илларионович медленно ехал по дороге. Сзади слышался топот. Прискакал казачий урядник от генерала Кудашева из-под Подольска. Привез перехваченное предписание Бертье генералу Себастиани:
«Немедля все тяжести сбрасывать в Березину».
Эта маленькая записочка была важнее длинных реляций. Кутузов понял, что Наполеон готовится бросить свою великую армию. Не советуясь ни с кем, тотчас же приостановил движение наступающих войск.
— Разошли вестовых по частям, Гришенька, — обернулся ко мне, протягивая руку за биноклем. — Я бы хотел остановить бойню, посмотрев изначально, куда рыскнет аллюром их император.
Павел Андреевич Резвой поднял брови. Не зная о перехваченном письме Бертье, все офицеры были страшно поражены странным приказом фельдмаршала: почему он не допускает окончательного разгрома Мюрата? Дохтуров и Милорадович просили не прекращать преследования неаполитанского короля, который отступил уже на семь верст.
— Если не умели вовремя прийти на место и взять Мюрата живьем, господа, то преследование пользы не принесет. Нам не можно удаляться от укрепленной позиции, — ответил генералам Кутузов.
Велел разостлать на поле ковер и сел.
Прискакал Давыдов. Рассказал, что во французском лагере нашли много награбленного добра: перины, подушки, шубы, самовары, вазы. И тут же, рядом с посудой саксонского фарфора и золоченой бронзой, валялись жернова, деревянная посуда и лапти, вероятно, взятые в окрестных деревнях. На переправах застали много французских, польских, итальянских, немецких женщин.
— Весело жили! — расплылся в улыбке Милорадович.
— А вот и рыжий Беннигсен жалует! — увидел кто-то.
К временному биваку командующего подъехал генерал Беннигсен. Сухое лицо выражало плохо скрываемый гнев, так как был уверен, что Кутузов нарочно остановил движение центра и левого фланга, чтобы сорвать окончательный успех дня.
Михаил Илларионович поднялся навстречу:
— Вы одержали победу. Я обязан вам благодарностью, а государь вас наградит!
Тот даже не слез с коня, сказав, что получил контузию в ногу:
— Жаль, очень жаль, что ваша светлость находились слишком далеко от места действия и не могли видеть всей картины!
— Ну, отчего же не видел, мил-сударь? Вон у моего адъютанта, господина Довлатова, есть чудный прибор под названием «бинокль». В эту штуковину с двумя линзами я и видел все, хотя, как вы знаете, у меня всего один глаз.
Беннигсен фыркнул от гнева и, вздыбив коня, поскакал назад, сопровождаемый свитой.
— Никто не хочет считаться с тем, что Бонапартий еще располагает стотыщной армией, — со вздохом проводил его взглядом фельдмаршал. — А ведь он, помилуй бог, только и ждет, когда я сделаю какую-либо оплошность, вроде той, которую допустил наш государь, приказав очистить Праценские высоты. Куда мне посылать войска сквозь эти бурные потоки Березины? А, голубчик, Гришенька? Наполеон ждет удобного случая, чтобы одним ударом решить все в свою пользу.
К вечеру у полуразрушенной избы постоялого двора стояли привезенные трофеи, которые мне пришлось занести их в походную ведомость. Тридцать восемь французских пушек, сорок зарядных ящиков, обозные фуры. Тут же развевался штандарт кирасирского полка Мюрата. Михаил Илларионович слез с коня осмотреть отбитое боем добро. Калибром они были меньше тех, что я успел изготовить еще под Тарутиным. Примененные в Бородино гаубицы моих разработок были мощнее, стреляли с угломерами и били дальше по сравнению с этими.
В этот момент мимо моего хозяина с песнями проходили войска.
— Вот наш подарок России! — крикнул Михаил Илларионович. — Именем Отечества благодарю вас, дети мои!
Веселое «ура» было ответом главнокомандующему. Сегодня ликовал весь русский лагерь.
И все же в радости этой слышался привкус горечи. Пыль, гарь и запах крови, пропитавший воздух, не давали забыться. Ночь опустилась на поле, усеянное обломками повозок, сброшенными в воду пушками, распухшими от холода трупами людей и коней. У костров сидели солдаты, жадно поглощавшие похлебку, которую раздавали повара прямо из закопченных котлов. Кто-то, уставший до крайности, падал на землю, не снимая сапог, и засыпал мгновенно, сжимая в руках ружье. Иван Ильич, сидя на низенькой скамейке у избы, погрузился в карты. Он молчал, но я видел, как он пальцем чертил по Березине, словно выискивал тот единственный поворот, за которым скрывался Бонапартий.
Подошел хозяин, кое-как отвязавшись от настырного Прохора, который продолжал таскать за ним таз с горячей водой.
— Гришенька, — обратился ко мне негромко, чтобы не отвлекать Ивана Ильича, — ежели нам выпадет случай, мы должны не дать корсиканцу уйти. Трофеи — это хорошо, слава тоже, но пока он сам жив, вся наша победа еще под вопросом. Смекаешь, братец, о чем я толкую? Надобно завтреча применить твои шутихи, или как ты их там называешь. Авось этот запечный таракан захочет на них посмотреть вот туточки мы его и увидим, хм… в бинокль.
