— Аль хоть на мово дружка погляди, ваша светлость, — выступил из группы хилый мужик в драных лаптях. — Купил в спасов день новехонькие, стало быть, сапоги. Когда пришли хранцузы, он сверху них натянул шерстяные чулки. И проклятущие догадались
— Я видал, как прусский улан приметил у чиновника картинку с финифтью, стал отнимать, а чиновник не дает, ведь жалко известно. Так улан без зазарения и проткнул чиновника шпагой. А кто больше грабит — хранцуз, тальянец, пруссак, али поляк, неведомо.
— Ага. Ко всем пристают. Давай, говорят, пенионзы, давай брот, давай млека, яйко…
— Кто это?
— Ляхи, вестфальцы. С кашеварой у них тесновато. Сластей всяких, вина, варенья, конфет много, сахар они даже в суп кладут, а вот хлебушка не видать.
— И с одежей плоховато, — прибавили из толпы. — Все торговые ряды обворовали, все дома ограбили в посадах, а ходят в женских салопах да в монашеских рясах. Кто генерал, а кто капрал, поди и не разберешь!
— Могилы на кладбищах разрывают, богохульники. Думают, там клад поповский…
— Слуг, ваше сиятельство, которые оставши при домах, бьют и пытают, чтоб указали, где спрятано барское добро, — доложил чей-то лакей. — Уж всю верхнюю одежду и сапоги сымут, идешь в одном бельишке, все равно обыскают, смотрят, нет ли на шее креста сребряного, не зашита ли иконка.
— Женщину встретят, соромно сказать, ваше сиятельство, так юбку на голову заворотят и обыскивают. Ни малых девчонок, ни седых женщин не щадят охальники! Тьфу, прости господи! — сказала в сердцах старуха.
— Григорий Николаич, голубчик, — сделал жест мне хозяин, — ты записывай все слова наших гостей. Потом при случае покажем государю, чтобы он ультиматум корсиканцу выдвинул.
— Как пришли к нам в дом, — сказал лакей, — все спрашивали: «А где ваши боярыни? Где ваши мамзели? Хотим, мол, с ними поплясать, поласкаться».
— «Мамзель» у них первое слово, — вставил человек с бородкой.
— Да, слава те господи, сманжетили уже всех галок, ворон, всю дичинку!
— Нехристи! Голубей, божью пташку, извели! Как увидят голубя, целой ротой по нему палят!
— Нет от них никакого житья, ваш сятельство!
— Порадейте, батюшка, вся надежда на вас!
— Ничего, ничего, детушки! Отольются волку овечьи слезки! Мы им за все сполна отплатим, и за пожарища, и за насилия, и за грабеж! — убежденно сказал фельдмаршал.
Отпустив ходоков, велел накормить, приодеть, раздать хлеба. Я приколол новую ведомость к своим походным бумагам.
— Будет, что теперь передать Лорестону, — хмыкнул хозяин. — А то перемирия, вишь он просил. Дудки вам перемирия! Громить будем таракана запечного. Гнать до Березины без оглядки. Иван Ильич, передай по войскам, что завтреча выступаем всеми полками. Кто там у нас впереди на аванпостах?
— Мюрат, ваша светлость, — отчеканил Саша Голицын. — За Мюратом Виктор и Удино. На восточной дороге Ней, и в самом авангарде Даву.
— А Понятовский?
— Тот с поляками в резерв перестроился.
— Хорошо. Выступаем, соколики!
Следующий день выдался тревожным, суетным. Поднимались знамена, гремели барабаны, гудели трубы, вставали в походный марш наши полки. После встречи с ходоками Михаил Илларионович теперь не собирался идти на поводу Лоренстона. Лживые улыбки дипломата, его витиеватые речи были лишь затяжкой времени, дымом, что скрывал истинное намерение Бонапарта, в стане которого сейчас происходило следующее…
* * *
Первым двинулся Виктор. Суровый и настойчивый маршал, он надеялся ударом в лоб пробить наши укрепления и захватить плацдарм. Его корпуса развернулись на рассвете, и канонада загремела так, что птицы рассеялись по всему свинцовому небу. Русские батареи ответили тем же. Я сам наводил одну из новых тяжелых пушек, и вся земля дрожала под ногами, когда ядра с воем уходили в дымный простор. Виктор не знал о нашей хитрости. Мы готовились с ночи. Когда французы попытались скрытно навести мосты, густая тьма сгустилась над рекой, но внезапно мои световые устройства прорезали мглу. Широкий луч белого огня полоснул по воде, высветил темные фигуры французских инженеров, их лодки, балки, натужный скрип бревен. И тут же батареи заговорили разом. Снопы огня прорезали ночной воздух. Крики, визг, лязг железа и грохот разлетелись в разные стороны. Переправа Виктора превратилась в кровавый хаос. Маршал отступил. Его атака захлебнулась, оставив на воде десятки разбитых плотов, обломки, тела и багровые разводы крови.
— Хорошенько саданули под зад, — восхитился Давыдов, остановив коня на скаку. — Как ты их там называл, Гриша? Петардами?
Не успели перевести дух, как обрушился Удино. Этот маршал был ловок и быстр, сразу повел корпуса в обход, желая перехитрить. А там-то казаки Платова уже сторожили лесные тропы. Слышен был только свист плетей, звон сабель, да оглушительные крики «ура!». Удино не ожидал, что в засаде его встретит генерал Платов, горячий, вольнолюбивый, словно сам ветер. Колонны французов рассыпались, когда казачьи лавы ударили в бок. Мы поддержали атаку артиллерией Раевского. Пушки били картечью, враг был прижат к реке, словно стадо овец, окруженных волками. В этом случае овцами были французы, а волками наши солдаты. Сам Удино пал в сражении тяжело раненный, кровь его смешалась с грязью, и конь унес прочь поверженного маршала.
В тот же день пришло письмо от князя Багратиона. Рука его дрожала, строки кривились, словно писаны мучением. Он жаловался на рану, что гниет, на жар и холод, что трясут его. Писал он, что «больше не увижу поля брани». Я держал это письмо и чувствовал, как сердце наливается тоской. Петр Иванович Багратион был одним из тех, кто держал силу армии, ее честь и отвагу. И теперь он уходил.
Михаил Илларионович, прочитав письмо, молча перекрестился. Лицо его, старое и морщинистое, стало вдруг похожим на камень. Он знал, что теряет боевого товарища, человека, равного немногим, считай, своего почти самого верного сослуживца.
— Честь и слава России уходит от нас, — печально промокнул он здоровый глаз от накатившей слезы.
А война между тем не знала жалости. К вечеру разведка донесла, что на противоположном берегу видны огни новых костров, слышны трубы и барабаны. Это шли Даву и Ней. Два маршала, два молота, готовых ударить по нашим позициям. Мы смотрели на еще далекую воду Березины, и казалось, будто сама река вздохнула перед грядущей бурей. Небо было серо и безмолвно. У костра сидели мы, офицеры, кутаясь в шинели. Огонь то разгорался, то тух, над всем лагерем стоял хмурый гул далекой артиллерии. Кутузов молчал, лишь грея руки у жара. Весть на следующий день пришла тяжелая. Князь Багратион вот-вот скончается. Гангрена выела изнутри одного из лучших сынов Отечества. Мы сняли шапки, перекрестились, и каждый в душе почувствовал, что вместе с ним уходит часть нашей силы.
— Теперь земля сама будет воевать за нас, — пробормотал Беннигсен, и никто в этот раз не нашелся с ним спорить.
Утром первым в наступление пошел Даву, скорее, от отчаяния, чем от храбрости. Корпуса маршала развернулись в каре, грянула артиллерия. Он вел людей с той непоколебимой решимостью, что снискала ему прозвище «Железный маршал». Колонны шли прямым строем, не сворачивая ни вправо, ни влево, только вперед. Мы ответили залпами. Орудия били в упор, ядра вырывали корни сосен, валили бревна, крошили землю. Я видел, как французские батальоны ломались о невидимую стену свинца и огня, но Даву не отступал. Он снова и снова бросал людей в атаку, и только казацкая лавина да картечь наших батарей вынудили его, наконец, отойти. Земля осталась за нами, но кровь покрыла ее сплошным красным слоем.
Не успела осесть пороховая гарь, как в бой пошел «неустрашимый» Ней. Его имя оправдывало все действия. Сам скакал впереди, саблей указывая путь, сам рубил, сам стрелял, сам себе перевязывал царапины от пуль. Французы в отчаянии ринулись в реку. Под свист ядер и картечи хватались за бревна, строили наспех плоты, тащили друг друга за руки. Ядра разносили их переправы, грохот и крики стояли над водой. Березина бурлила, и казалось, будто сама река восстала, не желая пускать врага на наш берег. Вода, смешанная с кровью, отражала багровый свет пожарищ.
