— А как знать, кто вы, — хищно улыбаясь, ответил Чичагов, закладывая руку за борт морского вицмундира.
— Я уже изволил вам сказать, что имею честь лишь быть похожим на императора. Я видел его в лагере в Булони вот так же близко, как вижу вас! — уже не смеясь, сказал француз.
Адмирал Чичагов выбежал вон из комнаты.
Об этом комичном случае потом несколько дней судачили в нашем лагере. Но неприятности для адмирала еще не закончились. Прибыв сюда к Березине, он впервые за все командование сухопутными войсками увидел наступающего врага. До сих пор в тех стычках, что он участвовал, враг не принимал крупного боя, и адмирал уже привык к легким победам. А теперь он растерялся, не знал, на что решиться: принять бой или уйти снова за реку? Пока он раздумывал, наш Платов гнал Удино к реке. Чичагов отдал приказ отступать на правый берег. Артиллерия и обозы бросились к Березине, где уже давно стояли мы, взяв под контроль все шесть переправ. Там-то на него и обрушилась конница Мюрата, прикрывавшая отъезд Наполеона в коляске. У третьего моста тотчас же образовалась давка. Всякий хотел поскорее очутиться на том берегу. Чичагов, бросив свои фургоны со столовым серебром и фарфоровой посудой, кинулся наутек. Повара и многочисленные слуги улепетывали вместе с ним. Мюрат догоняя — и догнал бы, если бы вовремя не вмешался Давыдов со своими казаками. А там подоспел и Дохтуров. Чичагова отбили под всеобщий смех наших солдат. Таким образом, он и прибыл в ставку Кутузова, хотя, если быть откровенным, то, как по мне, то толку от него не было никакого. Михаил Илларионович, поприветствовав своего давнего знакомого, лишь усмехнулся, поделившись потом со мной наедине:
— Вот, каков у нас сокол, Гришенька, сей адмирал. То мнимого Бонапартия хватает за грудки, то бежит от него, аки пятки сверкают. Помилуй бог, и сервиз свой ценный утопил в Березине, бедолажный…
Иван Ильич, сидящий тут же за моими чертежами, прыснул от смеха.
* * *
Тем временем войска постепенно умолкали. Гремучая канонада, казавшаяся нескончаемой, стихла. Коляска императора больше не попадалась нам в бинокль. Отдельные выстрелы еще раздавались в сумраке, но и они скоро заглохли. Только Березина продолжала бушевать, глотая обломки мостов, повозки и тела утопших в стремнине. К утру в лагерь стекались донесения. Пленные, дрожащие от холода и усталости, подтверждали, что у французов царит неслыханный разброд. Удино, Виктор, Не́й отрезаны друг от друга, а кавалерия Мюрата разбита генералом Витгенштейном. Артиллерия большей частью утонула. Но, как не странно, имя Наполеона все еще звучало среди них, как заклятие: «Император с нами, император выведет».
Михаил Илларионович слушал рапорты, перебирая бумаги в руках. Рядом стоял прибывший недавно с полками Петр Христианович Витгенштейн, будущий такой же генерал-фельдмаршал, как сейчас мой хозяин. Адмирал Чичагов предпочитал отмалчиваться, потерпев неудачу в пленении мнимого императора. Кутузов иногда задавал короткий вопрос, чаще всего кивал, будто и без того знал ответ. Наконец, велел собрать всех главнокомандующих. Когда все съехались — Милорадович, Дохтуров, Беннигсен, Раевский, Ермолов, хмурый и недовольный Барклай, — Кутузов сказал твердо:
— Господа, Бонапартий спасся. Да, он перешел реку, затаившись на той стороне как лиса в норе. Но, помилуй бог, вы сами видите, что от его великой армии остались лишь клочья. Сегодня мы не пленили его, — бросил забавный взгляд на Чичагова, — зато погубили его силу. Дальше не нам его преследовать, а зима добьет.
Беннигсен, не в силах сдержать раздражение, бросил:
— Но, ваша светлость, упустив его нынче, мы даем ему время собрать остатки сил и обмануть нас вновь!
— Господин генерал, — поднял руку Михаил Илларионович, — в свое время я видел, как австрийцы с нашим государем гнались за ним под Аустерлицем. Чем кончилось, помните? Теперь пусть он бежит. А как побежит на том берегу, мы его и догоним. Платов с Давыдовым уже давно тайком переправили на ту сторону своих казаков. Не знали, господа полководцы? Нет-нет, Михаил Богданович, не стоит на меня так смотреть, что вас не поставили в известность. С божьей помощью и моим повелением Платов с Давыдовым скрытно построили мосты в шести верстах отсюда, и уже заходят конницей в тыл Бонапартию. Это был секретный маневр. Прошу учесть, господа, что о нем знали только мы трое и мой адъютант Довлатов.
— Почему какой-то поручик Довлатов знал, а я, командующий четырьмя корпусами, не знал? — вспылил Беннигсен.
— Потому как он вел все мои переписки. Григорий Николаевич, если кому до сей поры неизвестно, является моей правой рукой еще со времен осады Очакова, в ту пору, когда я имел честь быть простым капитаном. Он и Иван Ильич, если вам это будет угодно.
Мне стало приятно, хотя знал, что отныне у меня появится новый круг недоброжелателей, какими когда-то были Дубинин с секунд-майором Говорухиным, еще там, под Очаковым. Господи! Как же давно это было, мать его в душу!
Вечером, когда вокруг костров снова зашумели солдаты, я вышел на пригорок. Внизу, в багровых отсветах пожарищ, все еще виднелись крупные группы беглецов на другом берегу. Над ними тянулся сизый дым, над дымом сияли холодные осенние звезды. Подумать только, сейчас в этом витке альтернативного мира, где я находился в теле Довлатова, только начало октября, а Наполеон в реальной истории должен был перейти Березину в ноябре. И мне невольно подумалось, а не здесь ли, на этом берегу, умерла та армия, которую Европа называла непобедимой?
Внутри лагеря солдаты, уставшие до изнеможения, спали прямо у костров, подложив под голову ружья, а офицеры бродили меж обозов, проверяя караулы. На рассвете прибыл Платов, весь в копоти, со сбитым до крови лицом, но веселый, как мальчишка.
— Ну, ваше сиятельство, — воскликнул он, спрыгивая с коня, — видел я, как французы прыгали в воду, будто караси в пруду! Шляпы, сабли, пистоли, все кверху брызгало! Черт бы их побрал, а нам радость!
Вышедший навстречу уже проснувшийся Кутузов усмехнулся, пожал руку:
— Молодец, Матвей Иванович. Бог видит, ты нынче наделал великого дела. Да брось ты свой таз, Прохор, — отчитал денщика. — Лучше чарку водки подай нашему гостю.
И тут же, словно в подтверждение словам Платова, подвезли французские пушки, знамена, сундуки, награбленные в деревнях. Среди них я заметил изящный столик, мраморный бюст, перины и даже расписную детскую колыбель. Все это свалили рядом с мундирными суконками и простыми лаптями, отнятыми у крестьян.
— Вот она, их Европа, — сказал Иван Ильич, глядя на эту нелепую смесь. — В одном обозе и золото, и нищета.
Пленные, согнанные в одну яму, сидели молча. Польские уланы смотрели мрачно, французы устало, итальянцы и немцы крестились. Лишь один офицер, молодой, с усиками, не унимался, всетвердил по-русски с акцентом:
— Москва жечь… Наполеон опять прийти… Наполеон велик!
— Велик? — усмехнулся юный князь Голицын, наклоняясь к нему. — Да теперь какая их тараканьему величеству слава? Бежать да сверкать пятками!
В тот же час донесли, что остатки французов двинулись к Вильно. Уцелевшие мосты рухнули окончательно, и тысячи утонули в холодной реке.
Михаил Илларионович, выслушав все донесения, сказал коротко:
— Значит, поход окончен. Европа хотела поработить Россию, а сама у Березины похоронена.
Перекрестился, а вслед за ним перекрестились многие офицеры с солдатами. Казалось, сама река, заглатывающая остатки французского войска, подводила итог всей их гордыне. На берегах пахло дымом, гарью и стылой кровью. Я вдохнул полной грудью. Впервые за многие месяцы ощутил в себе утешение, что мы выстояли. И в этот момент Голицын протянул мне свернутый листок, промокший от снежной сырости.
— Курьер из Петербурга, — сказал он, с лукавой улыбкой.
