— Кому же, сир, вы доверите армию?
— Неаполитанскому королю. Как думаете вы?
— Храбрость Мюрата, безусловно, достойна полного уважения, ваше величество. Все помнят его заслуги, но упрекают за то, что он погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он держать остатки армии в узде?
— У неаполитанского короля есть блеск, а теперь это нужнее. За ним титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем кто-либо. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю Бертье, придворного, привыкшего к беспрекословному исполнению.
Виктор тоже понял, как и Коленкур, что император далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву, предпочитая Мюрата.
— И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра. Мне сейчас как можно быстрее нужно оказаться в Париже. Прошу все держать в строжайшем секрете.
А Бертье повелел:
— Вам необходимо остаться с неаполитанским королем. Я-то отлично знаю, что вы не годитесь никуда, но другие этого не знают, и ваше имя в армии довольно популярно!
Польщенный Бертье тотчас согласился. Он обожал Наполеона, стараясь во всем подражать императору, который здесь же подписал бюллетень, упомянув лишь то, что французская армия лишилась в русской кампании «значительного числа лошадей в коннице и артиллерии».
Такая вот ложь во спасение, отметил мысленно я, когда сей документ попал в мои руки.
Оставив тайком ночью лагерь, через день Наполеон был уже в холодной Сморгони, взяв с собой Коленкура, Дюрока, графа Лобо и необходимого в пути польского капитана Вонсовича. Адъютанты и офицеры обслуги должны были нагонять в пути. Тридцати гвардейским конноегерям эскорта, выбранным маршалом Лефевром из наиболее здоровых и лучших наездников, приказано было сопровождать императора только до Вильны.
Перед тайным отъездом император устроил у себя нечто вроде совещания, хотя каждый из участников понимал его театральность. Пришли Бессьер, Лефевр, Мюрат, Даву, Ней, Мортье, Евгений Богарне. Не было одного Виктора — он командовал арьергардом. Наполеон с небывалой предупредительностью встречал каждого из них, рассыпая любезности, особенно перед Даву.
— Где вы были, маршал?
— В бою, ваше величество. Отгонял русского Платова с его донскими шакалами.
— Ах, милый Луи, вы единственный мой полководец, не потерпевший ни одного поражения. Если б я родился на троне, мне было бы легче избежать ошибок.
Благородный Даву учтиво склонился.
— Я поручаю командование армией неаполитанскому королю, — сказал император напоследок. — Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и среди вас будет полнейшее согласие.
И от радости, что покидает войска, поцеловал каждого маршала. После этого поторопился уехать.
Коленкур сел рядом в карету. Когда тронулись, император вздохнул с облегчением:
— Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. А обстоятельства увлекли меня аж до России. Может быть, я сделал ошибку, и пусть меня судит потомство!
Он помолчал несколько минут в раздумье, потом прибавил:
— А собственно говоря, что потерял? Каких-то триста тысяч человек. Причем в их числе была сотня тысяч немцев! — презрительно фыркнул он.
В это время к большому костру гвардии, где остались греться штабные офицеры, подошел командир батальона:
— А все-таки удрал наш император!
— Что, уехал? Когда? — послышались возгласы.
— Два часа как тому, господа.
— Бросил армию?
— Не просто бросил, а позорно бел!
— Как в Египте…
— Сам удрал, а нас оставил на съедение русским…
— Это подло, господа офицеры! Настолько низко, что я бы вызвал его на дуэль.
— Вы бы не смогли попасть ему в лоб, он ведь ниже вас ростом, — попробовал пошутить кто-то.
Но Наполеон уже не слышал своих бывших сослуживцев еще со времен Аустерлица. Сейчас император убегал из России в Париж, где его, собственно, никто и не ждал…
* * *
Все это и многие другие детали отъезда мне стали известны позднее, когда в руки Кутузова попали бюллетени Коленкура. Там он и описал бегство своего императора, которое позднее стало известно всему миру.
А мы в это время вечером того же дня расположились в заброшенной деревне. Половина изб стояли без крыш, в других были сожженные балки, запах дыма и гари распространялся по всему воздуху. В одной уцелевшей избе устроили штаб. Офицеры сидели на лавках и бочках, пар от мокрых шинелей поднимался к закопченному потолку. На столе вместо карты лежала грубо сколоченная дверь, на ней донесения. В углу потрескивала печка, у которой возился Прохор, и под монотонный треск поленьев во дворе спорили усталые голоса караульных.
— Слава Богу, отвадили супостата. Пусть теперича через Неман тикает!
— Как же, гляди-кось, тиканет тебе. У него же еще армия туточки.
— Бросит армию и хвост подожмет.
— А обозы с добром?
— Так они в Березине уж давно потонули.
В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.
— Сунутся им назад, господа? — хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. — Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.
— Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…
— Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, — вставил Раевский.
— А все ж, — вслух подумал юный Голицын, — в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.
— Вот именно! — стукнул кулаком по столу Беннигсен. — Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.
— Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, — усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. — И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?
Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.
— Радоваться победе можно, да только помнить надобно, что война-то не кончилась. Она лишь обернулась другой стороной. У нас теперь иной враг, не столько француз, как сама Европа. Дипломаты и цари там не хуже пушек умеют бить, милостивые государи. Вот так-то…
Раевский, в задумчивости глядя в огонь печи, медленно произнес:
— Заради истины, значит, начнется война не по полям да сражениям, а за столами переговоров. Там и оружие другое.
— Так точно, ваше превосходительство, — поддержал Голицын. — Интриги, обещания да клятвопреступства.
— Оно-то так, — кивнул Ермолов, выбивая пепел из трубки. — Но я что думаю… Вот ежели Наполеон выскользнет, то в Вене, в Берлине и даже в Лондоне его опять станут уважать. Пока он на троне, его имя громче пушек нашего поручика Довлатова, — подмигнул мне.
Милорадович вздохнул, улыбаясь уголком губ:
— А если грохнется? Тогда каждая мелкая державка к нему спиной обернется. Ведь уважение к сильным мира сего, это обычай политический, господа.
— Не забывайте, — вмешался Дохтуров, — что на западе его еще ждут. Пруссаки, австрияки, поляки… Они ж не видели, что мы здесь пережили. Им все еще грезится Аустерлиц.
Беннигсен нахмурился, глядя на Михаила Илларионовича:
— Вот вы и правы, граф, что война ныне политикой стала. Наши штыки сделали свое, теперь настала пора интриг. Уж кто кого обманет, тот и выйдет победителем.
Кутузов поднял руку, прерывая спор.
— Господа-голубчики… Победа у нас великая вещь, а опаснейшее в ней, так это опьянение. Русская армия ныне крепка духом, но и устала несказанно. Мы не должны требовать от солдата большего, чем он может вынести. А посему, даст Бог, весной снова пойдем вперед, а ныне время нам собирать силы.
