Я развернул, узнав легкий, быстрый почерк, словно рука не могла угнаться за сердцем.
«… Ты писал мне о холоде и ветрах войны. А я отвечу: осень и зима всего лишь испытание, за которым весна. Ты нужен мне, как свет нужен утру. Ты жив и этого мне достаточно, милый».
Вот тут-то душа моя и воспылала от нежности. Правда, душа не моя, а того поручика, в теле которого я находился. Мне-то самому, как и полагалось, продолжали сниться мои милые дочурка с женой. Такие вот дела…
* * *
Утром 10 октября по моему календарю альтернативного витка истории, на обоих берегах Березины загремели пушки. Левым флангом пошел Витгенштейн, а по правому берегу Чичагов. Оба они прозевали переправу Наполеона и теперь старались наверстать упущенное.
На правом берегу Наполеон уже сосредоточил почти всю свою армию. Корпус Удино, гвардия и остатки корпусов Нея, Мюрат и Даву, предприняли последнюю попытку сбросить наши войска со своих спин. На левом берегу осталась еще одна дивизия Жерара из корпуса Виктора с двумя бригадами конницы, да у второй переправы застряла дивизия генерала Себастиани. В полдень наши батареи стали уже обстреливать шестую переправу из моих минометов. Снаряды с шумовыми петардами моих разработок летели в гущу столпившихся обозов, создавая панику. На мостах образовались заторы, снова ломались колеса, снова падали лошади, опять стояла страшная давка.
— Это последняя, — заметил Ермолов, отдавая мне причудливый для него бинокль.
Наполеон не двигался никуда, ожидая подхода последней дивизии Себастиани, ведь теперь каждый боеспособный солдат был для него на вес золота.
Ночью переправился с сорока орудиями и тремястами повозками своего обоза корпус Виктора. На левом берегу остались только его аванпосты. Утром 11 октября Наполеон узнал неприятную весть, что дивизия Себастиани сдалась Платову. Я записал у себя в дневнике:
«Это был первый случай за всю кампанию, когда капитулировала целая французская дивизия».
Поздравляю тебя, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Благодаря твоим разработкам нам в руки уже сдаются целыми боевыми частями!
А там, на мостах разворачивались последние акты трагедии. Когда стали отходить уцелевшие солдаты Виктора, среди беглецов поднялась невообразимая паника. Все бросились к трем еще державшимся кое-как понтонам. Тысячи разного рода повозок, груженных награбленным добром, сбрасывались в Березину, давили людей, сталкивались друг с другом. Кучера рубили чужие постромки саблями, а другие кучера рубили их самих, повозки опрокидывались, сшибая и давя пеших. Предсмертные крики, бесполезные мольбы и страшные проклятия висели над холодной рекой. На трех последних мостах, что еще не успели подбить мои минометы, творилось неописуемое. Одна из переправ провалилась прямо на моих глазах. Саша Голицын закричал от восторга, посылая проклятия. Едущие, идущие сзади не видели провала, напирали, сбрасывая передних в воду, чтобы через минуту самим оказаться там же. С правого берега понтонеры уже подожгли смолистые бревна. Сухое дерево быстро загорелось. Черный дым, окутав кричащих французов, поплыл над рекой. Наиболее отчаянные и одержимые протискивались сквозь горы лошадиных туш, опрокинутые повозки сталкивали в огонь, в надежде сквозь дым и пламя пробежать на спасительный берег. Многие бросались вплавь и там же тонули. Бравые солдаты императора, что прошли половину Европы, убивая, насилуя, грабя, теперь цеплялись за тонкие перила, за окровавленные стойки моста, пытаясь спастись, уйти от заслуженной кары, но гибли в мутных, студеных водах Березины. Из-за холмов показались высокие казачьи шапки с острыми пиками казаков Платова и Давыдова. Следом за ними катастрофу довершили мои гаубицы, а с позиций ударили мои минометы.
Это был конец.«Великая армия», завоевавшая всю Европу, перестала существовать в этом витке эволюции. «Эффект бабочки» сделал свое дело — Березина стала могилой. Наполеон ушел, потеряв полки, обозы, надежду. Этот «запечный таракан», как называл его мой хозяин, которого никто не смел остановить, сумел все-таки вырваться из цепких объятий Кутузова. Я сидел на бревне у костра, делая записи в дневнике, и вспоминал из истории своего времени, чтоэто еще не конец. Для Франции, может быть, да, но для нас это только начало. Теперь все силы Европы обернутся к России-матушке, кто со злобой, кто с завистью, а кто с тайной радостью. Каждый наш шаг, каждый новый чертеж, каждая пушка или миномет моих разработок будут под прицелом чужих глаз.
Подошел Кайсаров с дымящейся трубкой в руке.
— Ну что, Гриша-мастер-чародей, дожали мы, наконец, антихриста. Если б не твои штуковины, возился бы он с нами еще не одну неделю, истину тебе говорю.
Вдалеке, на горизонте, стлался сизый дым и звенела пустота. С той стороны уже не было армии, только жалкие остатки. Я поднял глаза к небу, где в холодной вышине тускло мигал осенний свет, и мне почудилось, что календарь этого витка измерения побежал быстрее, обгоняя самого себя.
Глава 20
После Березины Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч штыков из частей гвардии и корпусов Удино с Виктором, не успевших окончательно потерять дисциплину. Эти боеспособные полки по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, маркитантов, а то и простых мародеров, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу осталось не менее тридцати тысяч сабель. В середине октября по моему календарю быстро похолодало. Стало еще труднее с ночлегом, добычей провианта, тем более что в Белорусских лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские и казачьи разъезды Давыдова. Платов тоже не давал отходящему Мюрату покоя. Вездесущие азовцы надоели Наполеону до крайности, и он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой подкрепления. Но там, за его спиной, строила козни уже совсем другая политика. Мария-Луиза отвернулась от некогда любимого императора, а в Париже начинала подниматься смута во главе опальных генералов. Наполеон надеялся, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Обещал Виктору с Мюратом и Неем, что в Вильне стоят большие продовольственные склады, а из Европы, мол, идут людские пополнения.
— Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц! — хвастался он другим офицерам, однако тревожился, какое впечатление на Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, бывший повелитель подготавливал очередной бюллетень, чтобы заставить Европу думать как ему выгодно.
— Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, — говорил он маршалу Удино.
20 октября по измененному витку хронологии, в прекрасный солнечный день, при легком морозце он прибыл в тихое белорусское селение. Беглецы нашли только сено с соломой, но фураж был теперь без надобности, так как коней почти не осталось. В реальной истории моего времени лошадей зимой поели французы, а здесь почти вся живность утонула в Березине или была истреблена нашей артиллерией. Печальный факт любых боевых действий, как заметил Михаил Илларионович, с тоской глядя на статистику, которую я вел при переправе.
А Наполеон между тем собирался тайком уезжать из армии в Париж, осторожно заговорив об этом с наиболее близким ему Коленкуром.
— При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри.
Коленкур понял, что император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «непобедимой армии». Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно. Тогда Наполеон посвятил в свои планы Виктора.
— Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию, удержав немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!
