— По моему сигналу, — прошептал я, и сжал в ладони фитиль первой петарды.
Фитиль шипел едва слышно, и через пару секунд с дальнего фланга рванул первый хлопок. Гул разнесся по низине, отозвался эхом от речного берега, и караульные, как я и рассчитывал, вскочили, всматриваясь в темноту в противоположную сторону. В ту же секунду вторая петарда, установленная Давыдовым, взвыла, осветив кусты вспышкой. Французы закричали, бросились туда, где «гремела атака».
— Товсь, — сказал я почти беззвучно.
Поднес фитиль к заряду у навеса, и тихий треск перешел в низкое, плотное «БУ-УУХ!».
Лафеты, сложенные рядами, качнулись, и тут же из-под бревна, под которым мы закопали бочонок с железным ломом, вырвалось пламя. Раздался оглушительный удар, как если бы сам гром свалился в центр лагеря: ГРА-ААХ! — бревно разлетелось щепой, куски металла с визгом врезались в крыши и землю. Крики, лошади, рвущие привязи, тень одного из мастеров, упавшего прямо в горящую кучу осей… И тут на лагерь, как водоворот, налетели казаки. Пики и сабли мелькали в свете костров, крики на русском сливались с французскими в одну сплошную какофонию.
— Ур-ра-а!
— Руби их в хузары, мать в душу!
— Поливай свинцом, ребята!
— Кроши антихристов!
— В куски их, собак!
— Петруха, а ну в штыковую!
Давыдов влетел в лагерь верхом, срубил караульного одним движением, перехватил у него мушкет и выстрелил в воздух для хаоса. Платов, как медведь, пронесся через центральный проход, сбивая с ног всех, кто попадался на пути. Голицын рубил без разбора, кто попадался под руку. Я подхватил тюк с чертежами и связку инструментов, точно зная, что без них французы будут чинить пушки вдвое дольше. Один и унтер-офицеров поджег кузницу, пламя побежало по сухим доскам, и в мгновение ока искры уже сыпались на бочки с дегтем. Через несколько минут все было кончено. Лагерь пылал, как факел, как не загоревшаяся в этом витке эволюции наша Москва. Пленных уводили к лошадям, а над рекой висел густой, горький дым, под которым потрескивали остатки лафетов.
— Ну что, друг мой инженер, — крикнул сквозь шум Давыдов, — Бонапартий хотел в октябре ждать подмоги с Парижа, а октябрь ему теперь придет в сентябре!
Спустя два дня мы стояли у пепелища французских мастерских, когда к нам вышли передовые разъезды русской армии. Вскоре за ними показались обозы, авангардные разъезды, гусарские полки, а еще дальше темнела громада главных сил Российской империи. Шли уланы, драгуны, гренадеры, егеря, пестрея знаменами. Вся русская армия заполонила долины, поля, холмы и овраги, представляя собой настоящее исполинское шествие. Под мерный стук барабанов, под трубы фанфар, под сотни развернувшихся двуглавых орлов, в ритме тяжелых шагов, к Дорогобужу двигалось великое войско Кутузова.
Он прибыл к нам ближе к вечеру. Лицо было азартным, в глазах теплилось то самое чувство, когда охота вот-вот перейдет в настоящую сечу.
— Хватит дергать лису за хвост, батеньки офицеры, — улыбнулся он нам, глядя на дымящиеся руины. — Пора и зубами вцепиться. Эвоно как вы тут поработали. Хвалю, соколики, хвалю. Рад видеть тебя, Иван Ильич. Батюшка Платов, дай-кось я тебя обниму. Сашенька, князь-то Голицын, глядите как похудел, право слово.
Поочередно обнял всех нас, участвовавших в диверсионном набеге. Давыдову по-отечески пожал руку, а меня просто одарил новой золотой табакеркой. Теперь у меня их было две: одна еще от светлейшего Потемкина, и уже сейчас от фельдмаршала. Золотой медальончик от Суворова с портретом Люции я берег на груди.
— Скучали мы там без вас, под Калугой. Догоняли всем войском. Начудили вы тут, право слово, голубчики. Аж мне теперь не стыдненько будет перед Аракчеевым. И государь поди узнает.
Подтянулись силы Ермолова, Беннигсена, Барклая, Дохтурова. Два следующих дня войска все прибывали и прибывали. Милорадович подтянул два своих корпуса. Тысячи палаток, костров, сотни маркитанских обозов, лазаретов, кухонь, артиллерийских расчетов Раевского — вся эта громадная масса шла теперь вперед на француза, тесня его к Березине не по датам событий реальной истории, а уже в сентябре, обгоняя хронологию вперед.
— Вцепимся зубами в хвост корсиканца? — задорно гремел Багратион, сверкая глазами.
И мы вцепились…
* * *
Уже на следующий день пошли первые столкновения с конницей Мюрата. Его пестрые кавалерийские колонны, привыкшие к внезапным наскокам, натолкнулись на подготовленные позиции с легкой артиллерией и засадными отрядами. Давыдов со своими гусарами, развернувшись в лесном коридоре, ударил во фланг и отбросил их с редкой легкостью. Пылкие мюратовцы привыкли к победам на равнинах Европы, но русские перелески и ложбины обернулись для них западней.
Следом, уже у границ Белоруссии, русские силы навалились на корпус Даву. Здесь все было серьезнее. Дисциплинированные, стойкие французы дрались отчаянно, но каждая наша диверсия давала плоды. Им не хватало лафетов, пороха, колес для пушек, и даже хлеб подвозили с перебоями. Даву держался, но уже не наступал, а пятился как испуганный кот, сдерживая ударные силы всей нашей армии. Маршал Ней пытался поддержать, но попал под контрудар полков, усиленных казаками Платова. Его корпуса, еще вчера грозящие смять наши линии, теперь отступали, сжигая за собой мосты, чтобы выиграть хоть какое-то время. Особая ярость кипела в рядах поляков Понятовского. Они рвались доказать Наполеону свою верность, но и их спесь гасла под натиском. Русские артиллеристы обрушили на их позиции град огня, и там, где еще утром стояли блестящие эскадроны, к вечеру осталась лишь дымная каша из тел и обломков.
Я смотрел на все это и записывал в своем дневнике по ночам:
«Силы французов надеялись застать нас зимой, в снегах, в холоде, где армия слабеет от голода и стужи. Но нет, теперь им зимы не будет. Сейчас только сентябрь, поля еще зеленеют, реки не покрыты льдом, и до Березины рукой подать. Если мы так и дальше будем гнать их, то мосты через нее станут не началом их спасения, а концом всей великой затеи».
Глава 16
Солнце еще только поднималось над сырым сентябрьским утром, когда к нам донесся сперва низкий, глухой гул, а потом отчетливый, дробный стук, как будто тысячи копыт били по земле.
— Мюрат, — коротко сказал Кутузов, поднимая к глазам бинокль моей разработки. — Вот он, петух французский.
На поле, за небольшой ложбиной, словно переливающаяся лента, показались колонны всадников. Овраги заполнили кирасиры в тяжелых шлемах, драгуны, конные жандармы, а между ними блестящие эскадроны с перьями на шляпах. Мюрат выкатил на нас всю свою кавалерийскую роскошь, ту самую, которой Наполеон пугал половину Европы.
Но мы-то были готовы, черт побери! По моему настоянию часть батарей установили не на открытом поле, а за перелесками. Я велел сделать простейшие туры из мешков с землей и скрытые ложементы для пушек. Казаки Платова расселись в низких рвах и канавах, ожидая момента ударить во фланг. Давыдов с гусарами, еще более нетерпеливый, чем Багратион, который лежал сейчас в санитарном лазарете с гангреной, шептал мне:
— Ну, братец, теперь мы им хвосты-то и подрумяним!
Первый натиск французы сделали с ходу. Сотни кирасир лавиной обрушились вниз по склону, рев труб и крики оглушали. Как только они достигли середины ложбины, заговорили наши пушки. Дробный, оглушающий залп смел передние ряды. Коней разрывало пополам, тела скакунов летели вперемешку с всадниками. Лавина захлебнулась, но Мюрат подогнал вторую волну. И тогда казаки, словно черная река, вырвались из оврага. С криками «Ура-а-а!» ударили по левому флангу кавалерии. Французы пытались перестроиться, но узкое место между перелесками не дало им развернуться. Давыдов, не дожидаясь приказа, бросился во главе своих гусар, обрушившись на правый фланг, и все поле в один раз превратилось в ад. Уши забивали крики раненых, звон сабель, треск выстрелов вперемешку с ржанием и храпом коней. Мюрат сам показался в пестром мундире с перьями, крича и размахивая саблей, будто хотел вернуть своим гордым видом утраченное преимущество. Конница, привыкшая к легким победам, впервые ощутила, что русская земля под ногами не дает ходу, что каждый куст, каждая кочка есть враг, а из-за каждой рощи грянет огонь. Когда второй залп батарей ударил в центр, строй кавалерии окончательно посыпался. Вихрь, недавно грозный, распался на группы, каждая из которых дралась сама по себе. Часть всадников бросилась назад, прочь с поля, оставляя раненых и убитых.
