Казаки переглянулись:
— Надобно брать языка, господин поручик. И быстро. Иначе завтра тут полк целый будет.
— Хорошо. Будем брать.
Решили действовать ночью, пока серые куртки разойдутся по своим землянкам. Двое казаков поползли ближе, разведать, где караул, а мы с шутником обошли лагерь с восточной стороны, где вал был ниже, протянувшись к оврагу. С каждой минутой становилось темнее.
— Слишком туточки тихо, — прошептал шутливый казак. — Как перед засадой. Вот у нас на Азове сказывали…
Договорить не успел, как из-за вала донесся резкий металлический лязг с непонятным гулом, будто кто-то заводил огромный механизм. Потом стихло. До самой опушки шли бесшумно, лишь сухие ветки под сапогами едва потрескивали. На краю просеки маячил скучающий часовой. Я дал знак. Двое казаков обошли его слева, мы справа. Резкий толчок, глухой удар приклада, и вот уже пленник, ошеломленный, лежит в траве. Заломили руки, стянули ремнем и, не теряя времени, увели вглубь леска. Парень оказался знающий и осмотрительный. Долго молчал, но стоило мне достать из-за пояса нож и задумчиво повертеть его, словно прикидывая, где именно ткнуть, как тот сразу признался. Переводил один из казаков.
— Сказывает, что недалече, за перелеском, в бывших амбарах устроены мастерские. Не просто кузни, вашбродие, а места, где собирают новые пушки.
Все ясно, мелькнуло у меня. По моим чертежам, пусть и слегка искаженным, но все ж близким к подлинным. Те самые лазутчики поработали… И вдобавок он проговорился про целую цепь продуктовых магазинов со складами, что тянутся от нынешней линии прямо до Вильно.
— Сказывает, что зерно там есть, мясо, соль, да еще и энти, как их там… хранцузские бисквиты, чтоли-ца…
Обратно шли быстрее, так как уже знали, откуда ждать неприятеля. Когда вошли в лагерь, Михаил Илларионович сидел над картами, в глубокой тени походного шатра в узком кругу офицеров. Выслушав меня, слегка прикрыл глаз, и в уголках губ мелькнуло одобрение.
— Так, стало быть, орудия по твоей мысли… и запасы на полдороги до Вильно. Это, милостивый государь, не пробный наскок. Это, мил мой Гришенька, настоящий что ни на есть поход.
Поднялся, подошел к карте, ткнул пальцем в один из кружков, бросив через плечо офицерам:
— Здесь ударим, голубчики. Но так, чтоб никто не успел понять, откуда. Мастерские уничтожить, складские обозы перехватить и переправить к нам. А про то, что мы знаем, что на уме Бонапартия, пусть этот запечный таракан узнает в самый последний момент.
Послал вестовых:
— Батюшек полководцев ко мне. Милорадович и Дохтуров с Багратионом на позициях, Платов Уваровым гоняют Мюрата, а вот Беннигсен с Барклаем и Ермоловым как раз будут кстати. Давыдова-соколика позовите, он нашему Григорию Николаевичу в подмогу сгодится, — подмигнул мне одним глазом.
Голицын собирал разведданные всю ночь, перебирая маршруты, проверяя караулы и склады, куда могли сбежать мастера с чертежами. Налет должен был быть быстрым, точным, без шума, и с каким-то эффектом устрашения, что ли… Пусть минометы с шумовыми петардами создадут иллюзию сильного наступления. Ранним утром двинулись на точку, разделившись на две группы: Давыдов с небольшой командой обойдет мастерские с тыла, чтобы перекрыть пути отхода, а я с Голицыным займусь основным входом. Когда подошли к мастерским, Давыдов дал знак, и мои минометы разнесли воздух оглушительным грохотом. Караульные, испугавшись непривычной жуткой сирены, бросились врассыпную. Столы ломились от чертежей, свежих макетов, новых деталей орудий, иными словами здесь было почти все, что когда-то своровали лазутчики.
Выходя, я заметил тревожный блеск на горизонте. К мастерской подходила группа подкрепления, но команда Давыдова успела вовремя создать заслон. Короткая стычка с применением шумовых петард, и солдаты Даву позорно бежали.
Теперь встал вопрос, как донести добычу до Кутузова, не попав в засаду, и как использовать эти чертежи так, чтобы наши противники поверили в ложный след?
Хорошо. Двинулись к Павловскому мосту, обходя дороги, где могли встретиться патрули. На рассвете достигли нашего штаба. Михаил Илларионович осмотрев найденный груз, резко повернулся к карте:
— Если это сработает, Гриша, то мы сможем догнать их еще до зимы. А если нет, то придется рисковать всем.
Разложил перед собой чертежи, внимательно изучая каждую линию, каждое изменение, которое я внес.
— Интересненько, право слово, голубчик. Эти мастерские… они почти полностью повторяют твои конструкции. Если мы позволим им работать, то Бонапартий, холера его забери, получит преимущество. А этого никак не можно допустить.
Отпустив нас отдыхать после разведки, фельдмаршал приказал разделить силы на три направления. Первая группа должна была обойти мастерские и устроить скрытую блокаду, чтобы любые попытки покинуть их сразу становились опасными. Второй группе предназначалось запустить слухи о новых орудиях и создать видимость подготовки к крупной осаде, чтобы французские агенты растерялись. Третья группа будет сопровождать наши чертежи обратно в штаб и наблюдать за их использованием в мастерских, чтобы убедиться, что враг не распознает подмену.
Глава 14
В настоящей реальной истории еще в Филях все удивлялись и не понимали, почему Кутузов решил отходить на Рязань. Когда после совета, на котором было решено оставить Москву, он вызвал генерал-интенданта Ланского и сказал ему, что армия пойдет на Рязань, Ланской изумился:
— Главнокомандующий должен помнить, что все боевые и продовольственные запасы сосредоточены возле Калуги.
— А разве у Рязани ничего нет? — спросил Михаил Илларионович.
— Если прикажете, будет! — ответил Ланской.
Кутузов не приказал передвигать запасы к Рязани, потому что и не собирался идти туда, но все-таки велел военному полицеймейстеру армии Шульгину отправлять на Рязань все обозы. Штабные знали, что он никому не откроет того, что думает, ведь это не горячий Багратион и не методичный Барклай, не меланхоличный Беннигсен и не отважный Дохтуров, не проницательный Ермолов и даже не прямолинейный Милорадович, а просто Кутузов. И этим вот, собственно, все было сказано.
В том, реальном времени, что прописано в анналах истории, за моей спиной армия медленно двигались по Рязанскому тракту на Бронницы. Москвичи жались под крылышко войск. На остановках многие из них, вышедшие из дому налегке, просили у солдат «хлебушка», сенца для козы или коровы, которых вели с собой. Солдаты делились с бабами и ребятишками последним куском. На второй день пути, в ночь, москвичи увидали над древней столицей страшное зарево; оно переливалось всеми цветами. Ни один самый искусный пиротехник не мог бы придумать такого сочетания красок.
Солдаты шли хмурые, молчали. Бабы с ребятишками голосили:
— Идем, куда и Макар телят не гонял.
— Гляди-кось, купец второй гильдии Побрякушин поехал в коляске.
— Господи, да что ж это такое! А Москва-то наша горит!
— Матушка Первопрестольная занялась!
— Горит, горит Белокаменная!
— Поджег окаянный француз! — проклинали, причитали бабы.
Мужики кляли врага, ожесточались:
— Коли Москва не наша, так пусть уж будет ничья!
— Окстись, окаянный! Все как есть оставили тамочки…
— Теперь остается торговать золой да углями! — с горечью причитали они.
Старики с ужасом указывали на горевшую Москву, крестились, спрашивали:
— Что же это? Неужто пропадем все?
— Знамо ихнее военное дело. Аполиён тамочки разнесет весь скарб по телегам.
Девяностолетний дед говорил, опираясь на клюку:
— Ежели не хватило войска, зачем же не кликнули народ? Разве мало-то нас на Руси? Все бы пошли с божьей охотой. Служивый делал бы свое, а мы свое.
— Так и надо, дедушка, — поправлял кто-то, — навалиться на ентого антихриста всем народом. Вон витебские и смоленские давно поднялись.
— Оружия нетути, — жаловались из толпы.
— А топоры, вилы, косы, разве нам не оружие?
