— Второй залп гремучими смесями!
В небе зазвенело, в обозе раздались два глухих взрыва. Пламя лизнуло брезентовые тенты, а огонь побежал по доскам, поднимая в небо копоть. Милорадович со своим флангом пошел вперед, и я видел, как его кавалерия врезалась в дезорганизованные ряды французов. Давыдов, словно вихрь, ворвался с другой стороны, рубя саблей все, что шевелится. Французы пытались отвечать артиллерией, но их пушки были на дальнем берегу, ядра падали в воду, не долетая до наших рядов. По моему знаку третья батарея накрыла переправу сплошным огнем, не давая им перегруппироваться.
Через полчаса все было кончено. На берегу лежали разбитые повозки, валялись брошенные мундиры, лошади, обезумевшие от дыма, скакали без всадников. Внизу, у самой воды, несколько десятков пленных жались друг к другу, опустив головы. Иван Ильич спустился с пригорка. Мимо него тянулись наши солдаты с мешками муки, бочками вина и связками французских ружей. Давыдов подъехал, весь в пороховой копоти, с тем самым победным блеском в глазах:
— Ну что, Гриша, похоже, они запомнят утро у Перемышля надолго.
— Запомнят… — ответил я, не отрывая взгляда от переправы, где мутная вода уже уносила обломки плотов и ящиков с их скарбом. — Гляньте, Денис Васильевич, как тонет все, что успели награбить.
С берега донеслось жалобное ржание. Наш ямщик с трудом успокоил трофейного жеребца, чья сбруя звенела французскими бляхами. Давыдов спрыгнул с седла, отдал поводья своему улану и подошел ближе, притопывая сапогами по мокрому песку.
— Я слышал, ты новые заряды велел в дело пустить, — он кивнул в сторону еще дымящейся батареи. — Эка штука! Не пушка, а чертова кузница!
— Кузница-то кузницей, — отозвался я, — только вот каждый залп нам обходится в три дня работы мастерских. А впереди еще половина дороги до Москвы…
Тут я осекся, мысленно проводя инвентаризацию мозга. Стоп! Какая Москва? Она-то осталась нетронутой. Наполеон отступает, причем раньше календарного срока, прописанного в истории.
Впрочем, ладно. Не Давыдову же объяснять, что вся французская кампания пошла измененным витком эволюции, благодаря вот этим самым моим новым пушкам, которые наголову разбили и Нея с Мюратом и Даву с Понятовским. Короче, с объяснениями пока подожду. Воздержусь от того, чтобы сказать: «А вы знаете, Денис Васильевич, ведь я как бы совсем и не Довлатов. Я человек двадцатого века, и знаю из учебников своей реальной истории, что Наполеон должен сейчас быть как раз в Москве. Не верите, что она должна была запылать? А вот вам стихотворение Лермонтова о Бородине…»
И начал бы цитировать великого поэта: «Скажи-ка дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром…»
В общем, самый настоящий бред. Сейчас все внимание надо акцентировать на нынешних событиях. А они-то как раз и развивались в том ключе, где не было пожара столицы.
С пригорка, где мы стояли, уже виднелись казаки Платова, прочесывающие французский лагерь. Несколько повозок перегнали прямо к нам, и в одной из них я заметил плотно уложенные ящики, обитые медью. На крышках виднелись печати, незнакомые, не из французских.
— Что за чертовщина? — пробормотал я, приподняв край брезента.
Вместо пороха или сухарей там лежали аккуратно свернутые свитки, и от каждого тянуло слабым запахом масла с пергаментом. Давыдов, заглянув через плечо, присвистнул:
— Гляди-ка… чертежи! Твои, что ли?
Я прищурился. Линии, подписи на ломаном немецком, кое-где отметки по-французски. И, что удивило, несколько пометок на нашем, русском, причем, старославянским почерком. Но, при чем тут немецкий?
Вот так, товарищ Довлатов. Твои разработку уже и у немцев. Прям плагиат какой-то, бес тебе в душу, девятнадцатый век. Ни компьютеров, ни копировальных машин, а схемы гуляют по рукам уже за границей России…
Вдалеке, у переправы, раздался одиночный пушечный выстрел, словно опоздавший на сражение.
Дым еще тянулся над разбитым французским обозом, а к полудню мы уже шли вперед, вдоль размокшей колеи, где на каждом повороте валялись брошенные пушки и сломанные повозки. Солнце жгло сквозь рваные облака, и пар поднимался от сырой земли, мешаясь с гарью. Наполеон уходил на запад, торопясь, как бы ни остаться зимовать в этой проклятой стране с жалкими остатками своей армии. Мы видели следы этой спешки. На обочинах валялись раскиданные бочки с вином, расколотые ящики с сухарями, рваные плащи, в которых французы грелись по ночам еще вчера.
— Не жалеет он своих, — буркнул Давыдов, глядя, как наши уланы подбирают из грязи целые связки патронов. — Лишь бы вырваться.
— И правильно делает, что спешит, — сказал я, — еще денек-другой, и мы его прижмем.
Впереди показались дозоры Милорадовича, вынырнувшие из-за опушки, ведя десяток пленных, больше похожих на тени. Один из них, уронив голову, щебетал что-то по-французски. Слово «голод» я понял без переводчика. А уже к вечеру мы догнали их арьергард у небольшого селения, где через единственный мост перебирались остатки французской пехоты. Кутузов приказал не давать переправы без боя. Иван Ильич расставили батареи на пригорках, а казаки Платова закрыли обходные тропы. И когда над болотом потянуло вечерней сыростью, наши пушки ударили первыми…
Глава 13
Пушки грохнули так, что воздух задрожал, а болотная жижа под ногами пошла кругами, распугав лягушек. Первый залп развалил настил моста, бревна разлетелись, унося в черную воду крики французских саперов. Над рекой поднялся пар, смешанный с дымом, и на миг все заслонила густая, как кисель, завеса.
— Заряжай картечью! — крикнул Иван Ильич, перекрывая гул. — Пехоту встречаем вплотную!
Казаки Платова, как черные тени, вынырнули из прибрежных кустов, ударили в бок по тем, кто еще не успел взобраться на мост. Лязг сабель, хрип, треск ломаемых прикладов, вся эта мясорубка смешалась в короткой, бешеной схватке. С французской стороны ударили в ответ, огненное ядро пронеслось над моей головой и врезалось в мокрую землю, обдав липкой грязью. По лицам наших солдат скользнула усталая, злая улыбка:
— Преизрядно мы им врезали, братцы!
— А то! Скоро этот парижский антихрист будет у нас пардону испрашивать…
С каждым выстрелом французы все теснее жались к обломкам моста, не решаясь броситься в ледяную воду. Те, кто все-таки прыгал, тонули под тяжестью ран и оружия, лишь изредка вырывался хриплый крик, заглушаемый плеском и гулом картечи. Я глянул в бинокль. Слева, в прибрежных кустах, гренадеры Дохтурова рванули вперед, отрезая путь тем, кто пытался уйти в обход. Лошади фыркали паром, копыта вязли в глине, но это не мешало им нагонять врага, и в считанные минуты все пространство между деревней и рекой превратилось в клубящуюся кашу дыма, грязи и криков.
— Подтянуть вторую батарею! — раздался голос Ивана Ильича. — Давить, пока не отошли!
Милорадович выслал свежие роты, и они, словно волна, накрыли израненный французский строй. Пули, шипя, вонзались в мокрые щиты телег, которыми враг пытался прикрыться. А то, что еще утром было арьергардом, к ночи стало горсткой изможденных людей, жмущихся друг к другу спиной к холодной воде. Ветер разогнал дым, и на миг все поле перед нами стало видно как на ладони. Французский барабанщик, мальчишка лет семнадцати, все еще бил в свой барабан, когда очередной ядро с диким воем моих петард снесло ему полголовы. Давыдов, щурясь, глянул на него и тихо сказал:
— Упрямые черти… даже под картечью плясать готовы.
Огни за рекой вспыхнули ярче, сквозь дым было видно, как тянутся к воде ещё две колонны французской пехоты. Эти шли уже без барабанов, только тихий скрип сапог и редкие команды офицеров прорывались сквозь общий гул.
— Подкрепление, — мрачно бросил подскакавший на коне Милорадович. — Значит, будут мост штурмовать.
Полковник Резвой махнул фейерверкеру:
— Новые заряды в стволы, картечь бить в упор!
На наших позициях зашуршали шомпола, загрохотали колеса лафетов. Казаки Платова, не дожидаясь команды, перебежали к заболоченной отмели, чтобы встречать тех, кто рискнет переплыть.
