БА-ААМ! — снаряд ударил в самую середину колонны, туман дрогнул от взрыва, и следом зажглись еще два прожектора. Теперь вся низина кипела светом и дымом, а французы, немцы, поляки, ослепшие, бросались кто куда, натыкаясь друг на друга.
— Заряжай картечь! — крикнул я, перекрывая гул.
Орудия ответили грохотом, и каждый залп оборвал чей-то крик. В какой-то момент вражеский офицер, закрывая глаза рукой, все же попытался повести батальон вперед, но из бокового оврага рванули казаки Платова. Конские шеренги вылетели прямо в лучи, блестя клинками, превращая бой в настоящую рубку. Запах пороха, гари и раскаленного металла стоял такой, что казалось, будто дышишь в расплавленном пекле. Генератор гудел, маховик свистел от скорости, а канониры поливали водой горячее железо. Французы метались все слабее: мой план и план Кутузова сработал, теперь они не пройдут на юг этой ночью.
Туман держался до рассвета, не желая покидать поле, на котором еще пахло гарью и порохом. Когда первые бледные лучи солнца коснулись вершин примыкающего леса, внизу показалась картина, от которой даже бывалые солдаты стали креститься.
— Животинка-то погляди, Петруха, аки корчится бедолажная…
Кони, лежали в неестественных позах с переломанными хребтами. Пушки, брошены в колеях. Французские мундиры, почерневшие от копоти и крови, валялись в грязи. Казаки уже прочесывали низину, вытаскивая из тумана пленных. Один из них, усатый, как сам Платов, вел за узду вороного коня, седло которого блестело латунью. На луке седла, среди запачканных карт, я заметил аккуратный футляр с какими-то чертежами.
Платов, подъехав, спешился:
— Ну что, Гриша, свет твой добрый нынче был. Французы будто в яму глядели.
Я ответил усталой улыбкой, а сам смотрел на чертежи. Линии, цифры… все было непривычно точным, словно начертано по новейшей школе инженерии. На одном листе схема, в которой я узнал свой прототип миномета, только с иным углом обстрела.
Выходит, разведка французов не дремлет? Но как? Каким образом их инженеры успели скопировать, да еще и добавить новый угломер, если я эту схему чертил всего месяц назад? После нее в краткий срок мастера в Туле изготовили первые образцы, которые сейчас и стреляли, но как всего в течение месяца эти схемы попали к врагу?
Михаил Илларионович появился позже, к полудню. Осмотрел позиции, слушал доклады, кивал скупо. Заметив у меня в руках чужой чертеж, прищурился:
— Откуда?
— У офицера, что командовал ночным отрядом, — ответил я. — Похоже, они знали, чего ждать. Но не знали, как именно это работает. Мы ведь посылали им через Люцию совсем другие чертежи разработок. А как попали к ним именно эти, ума не приложу.
Кутузов помолчал, затем тихо сказал:
— Значит, кто-то им подсказывает. И этот кто-то близко к нам, голубчик.
* * *
К вечеру, когда лагерь уже ожил обычным гулом котелков, смехом у костров, перестуком молотков в кузнице, Голицын отозвал меня в сторону. Отошли к старой иве на берегу, где шум реки заглушал слова.
— Григорий Николаевич, среди бумаг французского офицера нашлись точные сведения о наших артиллерийских расстановках за последние две недели. Не черновики, не догадки, а точность до шага.
— То есть кто-то… — нахмурился я.
— Кто-то видел их своими глазами, — перебил он, — и передал врагу.
— Откуда узнал сведения, князь?
— Как и тебе, сорока на хвосте донесла, — отшутился он дружески.
Постояли молча, слушая журчание воды у ног.
— Людей у нас много, — продолжил он, — и в штабе, и в обозе, и в окружении. Я не стану рубить шашкой по веткам, пока не увижу корня. Но и тебе надобно быть начеку.
На том и решили. Вечером поделились с Иваном Ильичем, а тот в свою очередь на словах передал Платову, когда встретил его у костра. Полковник Резвой и Кайсаров тоже теперь были в курсе. Хозяину решили пока не докладывать, у фельдмаршала и так забот хватало по горло.
Первые проверки пришлось вести тихо, чтобы не вызывать подозрений. Я не выспрашивал в лоб, а прислушивался, ловил оброненные слова, вглядывался в лица, когда речь заходила о планах. Иногда достаточно было отметить, кто отводит взгляд, а кто, наоборот, слишком рьяно интересуется, куда мы двинемся завтра. Проверяли негласно в основном денщиков, адъютантов, ординарцев и вестовых, то есть тех, кто когда-либо мог мельком видеть мои чертежи. В казачьем стане Платова все выглядело вроде бы безупречно. Но и там я заметил одного молодого есаула, который, получив приказ, бежал передавать его так быстро, будто сам горел от нетерпения. Слишком быстро для вестового, привыкшего к степной неторопливости. Взял его на заметку, вспомнив, что видел когда-то, как он беседовал с нашим Прохором. Нет, денщик Михаила Илларионовича, конечно, во всех смыслах был вне подозрений, однако же… чем черт не шутит, проверять надо всех.
А вот в штабе офицеров дела шли иначе. Адъютанты, привыкшие к светским приемам, умели улыбаться и врать без запинки. Один из них, тонкий, с усиками, говорил с акцентом, хотя клялся, что из-под Ярославля. Я запомнил и его, и его манеру все время держать руку в кармане, словно там у него спрятана записка.
Тем временем мой хозяин готовил новый ход на погибель французам. Он велел нашим авангардам показать, будто мы собираем обозы в сторону юга. На деле же дороги туда мы перекрыли, а Платов с Давыдовым готовили свежие засады в лесах к западу. Замысел был прост и опасен: заставить неприятеля поверить, что добыча близка, и ударить, когда он потянется к ней.
— Они жадны до хлеба, господа, — поделился в штабе Кутузов, глядя на карту. — А жадность как лучший капкан для запечного таракана. Сунул в рыло кусочек, и бей его горемычного лаптем.
Я понимал, что эта операция будет шансом и для меня. В суматохе движения войск легче увидеть тех, кто бегает с ненужными поручениями или странно часто отлучается от своих господ офицеров. Если кто-то снова передаст французам лишнюю подробность, вот тогда мы и поймаем его с поличным.
Дорога на Калугу, где остались продуктовые магазины Даву, была вязкой, размытой дождями. Колеса телег тонули в глине, лошади шли туго, вырываясь из трясины. Вдоль тракта тянулись обозы, слышался скрип осей, позвякивание упряжи, редкие команды казаков. Все выглядело как обычный военный марш, но я уже привык искать в привычном раскладе что-то не родное, чужое. Так я и заметил его. Тот самый тонкий адъютант с усиками из Ярославля отстал от колонны, будто проверяя крепление груза. Я следил издали, прикрываясь лошадьми Платова. Он достал из кармана что-то завернутое в серую холстину, присел на корточки, и как бы случайно бросил сверток в придорожную канаву, аккуратно прикрыв его веткой. Когда он скрылся за обозом, я подошел. Внутри свертка оказался небольшой кожаный кисет, а в нем рулон бумаги, написанный по-французски. Тут же был завернут луидор одной монетой. Золото блеснуло в тусклом свете так нагло, что у меня неприятно сжалось в груди. Хотел спрятать находку в седельную сумку, когда рядом бесшумно появился Платов.
— Что там, Гриша?
— Похоже, ключ к нашей загадке, Матвей Иванович. Вот только не пойму, кому и сколько раз этот есаул уже передавал мои схемы? Каким образом, это мы с вами увидели. А вот, кому и сколько раз?
Платов кивнул и, взглянув в сторону колонны, добавил:
— Если этот кто-то почует, что его выслеживают, он уйдет вглубь леса. А там его не достанешь.
Мы отъехали в сторону, будто проверяя упряжь. Сырой ветер с поля принес запах прелых листьев и далекого дыма костров. Обозники валили старые деревья, готовили кухню. Платов, не торопясь, переложил кисет в свою седельную сумку, и я видел, что пальцы его чуть побелели от сжатия.
