Она подала полено, он положил.
Торп ушёл с последней охапкой, а озёрная куча за утро стала вдвое ниже, и у поленницы остались двое. Ну, двое и Кот: тот лежал на верхнем ряду, там, где теплее всего пахло смолой, и надзирал.
— Это было неразумно, — сообщил Ивар не ей, а поленнице.
— Что?
— Ночью. Без меня.
— За вами лагерь смотрит. Вы бы не прошли.
— Я знаю. Я и стоял.
Это слово она слышала от него не первый раз за зиму и знала перевод. Не по словарю, по снегу. По-иварски «неразумно» значило «я не спал», и вчера утром это было видно на нём без всякого перевода: до плеч, Торп показал верно.
— Знаю, — отозвалась Айра. — Я слышала.
Полено легло, и он протянул руку за следующим.
— Слово на сегодня, — попросила она. Не спросила, а именно попросила: сама заметила и удивилась.
— Неразумно.
— Это не слово. Это выговор.
— Это слово. — Он положил и поглядел на ряд, не на неё. — У меня их немного, адептка Сол. Я их не выбираю. Они приходят сами, и я говорю то, что пришло.
Она подала следующее. Слово было так себе. Ну, она его взяла. Слова у него шли, как дрова у Скарба: какие есть, те и в печь, и печь на них не жаловалась.
Полено, которое он положил, тут же съехало. Он поставил его на место и не спросил, почему оно съехало. Кот на верхнем ряду глядел в другую сторону с видом существа, которое тут ни при чём и никогда ни при чём не было. Начальство, судя по всему, не делало разницы между чернью и бывшими ректорами: работа находилась всем.
В коридоре Тени Ним обходила двери.
Стучала, называла имя, получала одеяло. Айра застала её у двери Юста, и Юст стоял в двери с таким лицом, будто у него отбирают выданное под расписку.
— Оно выданное, — говорил он.
— Верхнее выданное. — Ним ждала, протянув руки. — Нижнее моё. Я под ваши свои подкладывала. Две ночи, пока не топили. Тепло пришло, я забираю.
— А если опять похолодает?
— Тогда опять подложу. Я не считаю, я запасаю.
Юст сходил и вынес. Из-под серого штампованного одеяла вынулось второе, тёмное, вязаное, и по Юсту было видно, что две ночи он спал под этим вторым и ни разу его не заметил.
— Сол. — Ним повернулась. — Одеяло.
Айра открыла рот, закрыла и сходила.
Под её штампованным тоже лежало второе, серое, вязаное, из того сундука, в котором у Ним всегда всё есть, и две ночи она спала под ним и не знала. И это при том, что в ночлежке у Кривого она слышала, как сосед через двоих переворачивается на другой бок. Она отдала одеяло, и Ним положила его в стопку, третьим, и пошла дальше, к двери Кейры.
Подкладывает так, что не замечаешь. Это же моя выучка. Только наоборот. Талант тот же, знак другой, и мне, если по-честному, этот знак больше нравится.
К полудню на доске у колодца стояло одно слово. Мелом, крупно, чужой рукой: «Когда».
Больше ничего: ни на что и ни на кого. Тевр стоял при доске с жестянкой, видимый до последней веснушки, и принимал.
— Когда что? — спросила Айра.
— Это не я написал. — Тевр показал жестянку: там уже лежало. Немного, но лежало. — Это написали. Я принимаю.
— Что принимаешь?
— Когда.
Когда что, на доске не стояло, и спрашивать никто не спрашивал. После ночи, когда Сам, если верить Торпу, простоял у воротец до рассвета в снегу по самые плечи, «когда» в академии было одно на всех. И было оно про неё. Про неё и про него, на одну доску, одним словом, и слово это даже не было её словом. Её слово на сегодня было выговором, и тоже про него.
Окажись она по ту сторону доски, она бы первой принесла медяк. На «никогда», разумеется, и к весне обчистила бы всех до последнего первокурсника. Только Тевр на знание ставок не принимал, а она не знала. Вот это и было обидно. Не доска. Это.
— На «никогда» принимаешь?
— Принимаю. — Тевр поглядел в жестянку. — Только на «никогда» ещё никто не поставил. Я проверял.
Мимо прошёл Кессельроде. Два полных ведра, в двух руках, как учил Скарб: третий день. Тевр окликнул его так, как окликал всех, кто проходил мимо столба, то есть с надеждой.
— Ставите?
— Я не ставлю, — бросил Кессельроде, не сбавляя шага. — Я знаю.
Вода в вёдрах не плеснула.
Айра поглядела ему в спину. Осенью, у этой же доски, у Кессельроде сбылось всё, до последней монеты, и спросить, что он знает теперь, было бы проще простого: догнать и спросить. Она не спросила. Чернь у лордов не спрашивает. Это, кажется, был четвёртый урок, и ей самой он понравился меньше первых трёх.
Из плит у столба, по пояс, поднялся голый призрак четвёртого этажа.
Поднимался он всегда по пояс, из чего бы ни поднимался, из помоста ли, из стены ли, из плит, и этого ему хватало: приличия, по его разумению, начинались выше пояса, а что ниже, никого не касалось. Он поглядел на доску. Потом на Тевра. Потом на доску ещё раз, будто рассчитывал, что слово с первого раза ему показалось.
— На кого ставят? — спросил он тем голосом, каким спрашивают, кто оставил дверь открытой.
— Ни на кого, — ответил Тевр честно. — На «когда».
— При мне на людей не ставили. Ставили на дождь, на лошадей и на ректоров. На барышень не ставили. Это неприлично.
— Ставку принимаю и от вас, — предложил Тевр, потому что фонд принимал ото всех.
Призрак поглядел на него сверху вниз, насколько это возможно, когда ты по пояс в плитах, а собеседник стоит.
— У меня, юноша, нет карманов.
И ушёл в плиты, как в воду, только вода бы сомкнулась, а плиты и так были сомкнуты. Он ушёл так, как уходят из-за стола, где не оценили.
Айра посмотрела на то место. Голый человек только что отчитал за приличия людей, у которых, поди, была одежда, и ушёл, не дождавшись возражений. Она решила, что день удался, и это ещё полдень.
Назавтра в девять Виерна вывела второй курс Тени во двор.
Пятерых: Айру, Кейру, Юста, Ним и Тевра, весь второй курс Тени, какой был, и Виерна вела их через двор так, будто вела сорок. По дороге они прошли мимо Большой аудитории, и оттуда читал Эйн. Кому читал, видно не было: Архив не видно с начала зимы, а Эйн с тех пор не заметил, что и его самого не видно. Голос из воздуха читал воздуху про одиннадцатый созыв, и воздух, надо думать, конспектировал. Кому надо, тот услышит. А кто услышит, того всё равно не видно. Так оно в Архиве с тех пор и устроено.
Виерна остановила их у поленницы, лицом к воротам. У ворот Брук подновлял мелом свою белую черту, как метут крыльцо: с утра и не спеша. Черта была уже в палец толщиной, и к оттепели, если так пойдёт, он доведёт её до ладони. За прутьями стоял лагерь и смотрел, как стоял четвёртый день. Серых у прутьев было трое, кружка Вика стояла на пруте, где её поставила Марга, и никто её не трогал, ни те, ни эти. На пятерых у поленницы лагерь поглядел и продолжил смотреть: ему было всё равно, на что.
— Мороку нужен зритель, — начала Виерна. — В начале зимы вы вязали для стоек на дороге и для стражи при них. Стойки теперь внизу, а у ворот семь костров с глазами. Вяжите для них.
— Что вязать, госпожа декан? — спросил Юст.
— То, что они должны увидеть. Что именно, решите сами. Это и есть задание. Четверть часа, потом снимаю сама.
Ним связала поленницу.
Вторую, рядом с настоящей, такой же высоты, полено к полену, и получилось так похоже, что Айре захотелось потрогать. Она не потрогала. Виерна обошла морок кругом.
— Верхний ряд плывёт.
— Совет считает сверху, госпожа декан. Снизу дышит, а сверху всё как у них. Пусть считают. У нас теперь две.
— Снимайте.
Ним сняла, с сожалением, и вторая поленница сошла полено за поленом, в том же порядке, в каком вязалась. Из лагеря на это никто не посмотрел: там, судя по всему, привыкли, что у академии дрова то есть, то нет.
Юст связал лошадь.
Гнедая, с белой отметиной, встала у самых прутьев, мордой к дороге, на которой в начале зимы кончились его сани, и глядела на лагерь так, будто ей не объяснили, зачем её сюда привели. Ни саней при ней, ни упряжи. Из конюшни ей ответила настоящая лошадь, коротко и презрительно: чужих там не жаловали.
