— Тогда были сани без лошади, — объяснил Юст. — Лошадь я с тех пор должен.
— Восемнадцать дней, адепт.
— Долг не портится, госпожа декан.
— Уберите. Лошадь без саней у прутьев — это не морок, это недоразумение.
Юст убрал, лошадь сошла, как свеча, и в конюшне замолчали, довольные.
— Адепт Тевр. Где ваш морок?
— Вот. — Тевр показал на пустое место рядом с собой.
Виерна посмотрела на пустое место.
— Я не вижу.
— Правильно, госпожа декан. Я связал себя таким, каким был под кольцом. Он тут. Я проверял.
— Кто это должен увидеть?
— Никто. — Тевр подумал и прибавил, извиняясь заранее: — Они меня и тогда не видели. Это, по-моему, самое честное, что у нас с ними было.
— Снимайте.
— Как? Я его не вижу.
— Адептка Сол.
Айра прикрыла глаза и позвала тьму: по щиколотку, на вдох, чтобы только видеть. И поглядела сквозь неё на пустое место рядом с Тевром. Пустое место держалось на одном узле, справа, на высоте плеча, и держалось честно.
— На одном. Справа, у плеча.
Тевр потянул за то место, куда она показала, и пустое место рядом с ним стало ещё пустее. Виерна кивнула, и только. Она пользовалась Айрой, как Сычуг безменом: положила, взвесила, отложила. Айру это, к слову, не обижало: безмен, как-никак, тоже при деле.
Кейра вязала последней и молча.
Она подняла ладонь, как поднимала над учебной лампой, лицом к воротам. Стежок, ещё стежок, и у чёрной черты, там, где два дня стояла карета без герба, встала карета без герба.
Та же: тёмный лак, ни герба на дверце, кучер на козлах, пара лошадей. От лошадей шёл пар. Кейра связала пар, и это было самое страшное во всей её работе: не карету, пар. Айра позвала тьму ещё раз, на вдох, и поглядела сквозь неё: пять узлов, и все держали, даже дверца.
— Едут! — заорал первокурсник у Корпуса. Тот самый, который с начала зимы встречал этим словом всё, что двигалось по дороге. Сегодня он ошибся и, кажется, обрадовался: угадывать ему в прошлый раз не понравилось.
Лагерь увидел.
Старший с листом кинулся от прутьев к карете, на ходу стягивая шапку. Двое при нём встали по двое, как положено, хотя стояли по двое и до того. У дальнего костра кто-то ногой засыпал снегом кружку. У среднего кто-то сидел на бревне и встал. Серые бросили ходить между кострами и построились в то, что у них считалось строем, и один только Архе у своего огня не поднялся. Он глядел в костёр, как глядел всегда.
— Похвально, адептка, — сказала Виерна.
«Похвально» Виерна выдавала редко, раз в год, не чаще, и в прошлый раз, осенью, оно тоже досталось Кейре. Кейра не повернула головы. Ладонь она держала ещё минуту, может, две, а потом карета погасла, как гаснет лампа без масла, и старший с листом остался стоять перед пустым снегом с шапкой в руке. Он поглядел на снег, поглядел на лист и надел шапку.
— Я хотела посмотреть, как они его боятся. Куратора, — проговорила Кейра без выражения, как говорила всё. — Это моё занятие. Смотреть.
— Вязали для них. А смотрели на них вы. Это и есть морок при зрителях. — Виерна повернулась к Корпусу. — Занятие окончено. Расписание на столбе.
Айра шла за ней и держала в руках то, что получила. Куратора они боялись больше, чем академии. Это стоило запомнить: кто кого боится, того и слушается, а слушались они, выходит, не Совета и не бумаги, а одного человека в карете. Архе не встал. Он не вставал и когда карета уезжала настоящая, и из этого ничего не следовало. Ничего, кроме того, что он не встаёт.
В столовой было тепло, и от этого она казалась ещё более пустой.
Половина столов стояла чистая, и Марга больше не выставляла на них миски: считать, чего недостаёт, надоедает и Марге. Тай сидела на своём месте за столом Тени, отоспавшаяся, с двумя ломтями хлеба, и ела суп с репой так старательно, что впору было платить. Пар от неё шёл снова, спокойный, домашний. Половник лежал на столе, рядом с миской. Ручкой к Тай, черпаком к Айре.
— На вас ставят, — доложила Тай с набитым ртом.
— Я знаю.
— Я поставила.
— На что?
— Не скажу. Ты узнаешь и подстроишь. Ты такая.
— Я такая, — согласилась Айра.
— Мама не ставила. Мама сказала, что при печи и так видно. — Тай отломила хлеб. — Что видно, не сказала. Мама вообще мало говорит. Это у меня от отца, а он побыл и кончился.
Айра ела: суп был горячий, репа разварилась, как надо, и всё в этой столовой было бы хорошо, если бы не половник. Он лежал между ними и бил уже трижды: два раза по прутьям, один по столу. По лбу он ещё не бил. Она решила не дожидаться.
Ящик смотрительницы стоял у неё под лавкой, открытый. Она открыла его ещё до супа, потому что дело готовят до дела, а не во время, и за зиму этот ящик пригодился ей первый раз.
За окном прошёл Кессельроде с вёдрами.
— Носит, — сказала Тай и повернулась к окну всем собой, как поворачивалась ко всему, что её занимало. — Четвёртый день. За меня ещё не носит. Когда научится, тогда и за меня.
Айра не потянулась. Тянутся те, кому потом по морде. Она положила ладонь на стол рядом с половником, просто так, будто ей некуда её деть, и когда Тай сказала окну «носит», она уже увела ладонь под стол вместе с половником. Половник лёг в ящик наискосок, как влезают в чужой карман: не по размеру, зато с первого раза. Крышку она прикрыла ногой.
Не кража. Самооборона.
Половник, с явным неудовольствием, нашёл себе место в ящике.
И тихо ты там. Ты теперь мой. Не звени.
Половник не звенел. Тай повернулась от окна к миске, доела, вытерла хлебом дно, встала и понесла миску к раздаче, потому что Марга считает миски. Половника она не взяла. Не заметила: руки у неё были при деле, миска и хлеб, а половник за поясом Тай, как выяснилось, чувствовала только тогда, когда он там был.
Айра встала раньше, чем Тай вернулась. Ящик под рукой стал тяжелее на половник, и это было, между прочим, заметно.
— Ящик тяжёлый стал, — заметила Марга от раздачи, не оборачиваясь: спиной.
— Казённое имущество, — ответила Айра и вышла.
Марга не обернулась. У Марги свои, и кто у неё свой, решает она сама. Воровка с ящиком, судя по спине, тоже считалась.
В поварню она пошла с ящиком.
Не прятать: прятать краденое у Марги значило прятать его под самой зрячей спиной в академии. Она пошла за другим. Лагерь стоял четвёртый день и смотрел, и смотреть он мог долго, дрова у него были. А в городе за неё осенью обещали серебро. Это она знала от Сычуга, с рынка. Обещают ли теперь, кому, почём и, главное, взял ли кто, она не знала, и от этого «не знала» ей было холоднее, чем от лагеря.
Арден был у лохани.
Он поднял голову раньше, чем скрипнула дверь. Он всегда знал, что на него смотрят, оттого что случалось это редко. На лавке у двери лежал узелок, завязанный по-дорожному, надолго и налегке: два узла, оба тугие. Кроме Ардена, в поварне никого не было: Марга стояла на раздаче, а Сарн с утра ходил по печам Корпуса с поленом, как с фонарём, и Шайза Руввен ходила за ним с кочергой.
— Ты куда? — спросила Айра.
— В город. — Арден вытер руки о полотенце. — Ты бы пришла за этим сегодня или завтра. Я подумал: лучше сегодня.
— Я не за этим.
— За этим.
Она опустилась на лавку рядом с узелком и поставила ящик на колени. Спорить с человеком, который знает, зачем ты пришла, лучше тебя самой, не стоило. Ну и незачем.
— Тебя ищут, — сказал Арден. — Значит, в городе про это говорят. Кто говорит и что говорят, я послушаю. Меня не запоминают. Мне можно.
— Через лагерь?
— Через лагерь. Они на меня посмотрят и забудут. Из всего, что я умею, это единственное, что я умею лучше тебя.
Это была правда, и Айра не стала возражать: с правдой она торговалась редко, дорого выходит.
— Гарда, у бочек, — перечислила она. — Сычуг, у жаровни. Он всё знает и ничего не даёт даром. Пава в трактире, с половником. — Она поглядела на ящик у себя на коленях и решила не уточнять. — Спроси у них. Не у стражи.
