Кейра стояла у воротец, как стояла у арки в начале зимы: лицом к дороге, руки опущены, ладонь наготове. Юст держал руку на тетрадке за пазухой, будто на сердце. Серак пришёл последним, сам, из мастерской, с верёвкой, свёрнутой кольцом, для вязанок, и с чем-то за пазухой, завёрнутым в тряпицу. Лирна была тут же: Айра это знала, хотя глазами видела на одного меньше.
Тень, весь второй курс, какой есть, одна старшая и мастер с верёвкой: люди, которых учили, как не быть, шли воровать дрова. На улице это называют иначе. В Тени это, похоже, называется занятие.
— Слушайте. — Айра говорила тихо, потому что за стеной лежал берег, а звук на воде идёт далеко. — На улице дело делают трое: один берёт, один смотрит, один уводит. Кто лишний, носит. В гору дрова сами не пойдут.
— Кто берёт? — спросил Юст.
— Лирна. Её у поленницы не запомнят. Кейра смотрит: она вяжет след. Серак вяжет дрова, чтобы не гремели. Ты пишешь.
— Что пишу?
— Что положено. Ты же лорд.
Юст выпрямился и поправил тетрадку. Лордом его тут звали редко, и было видно, что ему это слово не то чтобы нравилось, а требовалось.
— А ты? — спросила Кейра.
— А я увожу.
Шли вдоль стены. Стена тянулась слева, чёрная, и туман до её верха не доставал, а тропу Айра знала теперь до конца: у мыса берег уходит вправо, а тропа, если не сворачивать к сухостою, выводит на дорогу. Пахло водой, не снегом. Озеро стояло справа, чёрное, без звука, и Айра подумала, что на всей округе это единственное место, которое их не выдаст, потому что ему всё равно.
Дорога вышла из тумана раньше, чем она ждала: чёрный камень под ногами, сухой, без снега, и Айра встала на нём, как на своём, и посмотрела вверх.
Лагерь стоял выше по дороге, недалеко, и с этой стороны он выглядел не как Совет, а как ночлежка Кривого: костры, половина дотлела, у остальных сидели люди. Шатры в два ряда, чёрные на снегу. Кареты стояли у самой дороги гуськом, а за ними, у нижнего края лагеря, возле чужой поленницы в рост человека, стояли сани. Одни, широкие, крестьянские, и дрова на них лежали под рогожей целым возом: Совет привёз их и не успел сложить, а может, и не собирался. Лошади при санях не было. Лошадей держали выше, у карет, где теплее. Сани стояли в снегу, оглоблями вниз, к дороге, и от оглобель к ближней карете шла верёвка: чтобы не увели. Это было, если разобраться, трогательно. Люди привязывают то, что боятся потерять, к тому, чего, как им кажется, не потеряют.
Привязали сани к карете. К карете, у которой колёса. Господа, я тронута.
Она шла за дровами. Носить их полночи охапками, по тропе, в гору, мимо озера, а потом ещё раз и ещё, как позавчера с берега. А тут дрова лежали уже уложенные, на полозьях, и от неё требовалось только не мелочиться. На улице это первое правило после «не попадайся»: если тебе дают целиком, не бери по частям.
— Берём сани, — сказала Айра. Тихо, всем. — С дровами. Носить не будем.
Никто не спросил, почему. Тень и в этом была Тень.
— Средний костёр. — Она не глядела туда, где стояла Лирна. — Старший лежит у него, слева, в тулупе. Он не спит, он слушает. Смотри не на огонь, на огонь смотреть нельзя: ослепнешь, и тебя увидят раньше, чем ты их. Смотри на снег. Верёвка от оглобель к карете, узел на карете. Режь у саней, не у кареты: у кареты человек.
Лирна не ответила, и Айра не ждала: люди, которых не запоминают, обычно и не переспрашивают. Поймают одну, и Совету не придётся за ней приезжать: она сама пришла, ночью, к их саням. Это она себе сказала простыми словами, один раз, и больше не повторяла.
— Кейра. Когда сани пойдут, след от них будет вот такой, — она показала руками, — два полоза, и мы его не спрячем. Вяжи другой. Чтобы шёл не к нам.
— Куда?
— Вниз. По обочине, вдоль дороги, к столбам. Пусть думают, что сани уехали домой. Сани Совета. Дрова Совета. Соскучились и уехали.
— На снегу вязать не пробовала.
— Попробуй. Ты вязала пар.
Кейра подняла ладонь. Не сразу: сперва ладонь, потом стежок, и на обочине, там, где снег был чистый, легли две полосы. Ровные, глубокие, с тем самым заломом на повороте, какой оставляют сани, когда лошадь берёт в сторону. Полосы шли от лагеря вниз, вдоль дороги, и уходили в туман, и в тумане кончались, потому что дальше Кейра не видела, а вязать вслепую не стала.
Айра поглядела на след. Она не звала тьму: дорого, а на след ей и глаз хватало. Было видно, как настоящее. Настоящее, как известно, ничего из себя не строит, и этот след ничего из себя не строил, как раз настолько, насколько надо.
— Похвально, — выговорила она голосом Виерны, и Кейра, не поворачивая головы, ответила:
— Это её слово.
— Сегодня моё.
Серак тем временем лёг.
Просто лёг в снег на обочине, на спину, с тряпицей в руках, и стал ждать, глядя вверх, на дорогу. Айра сообразила не сразу: он ляжет под сани, когда они будут тут. Раньше нельзя, позже поздно. Он ждал не спеша, как своей очереди у мастера: очередь всё равно дойдёт.
— Что там? — спросила она про тряпицу.
— Сало. — Серак не повернул головы. — Полоз на морозе поёт. Смажешь — молчит. Я его всегда ношу: в мастерской всё, что поёт, я смазываю.
Лирна пошла.
Айра не видела, как она пошла: увидела уже, что Лирны у дороги нет, а между двумя дотлевшими кострами идёт кто-то, кого не хочется рассматривать. Взгляд с неё соскальзывал, и Айра, зная, куда смотреть, всё равно держала её с трудом, как держат глазами камень, брошенный в тёмную воду. Она прошла мимо крайнего костра. У костра сидел человек и грел руки, и Лирна прошла у него за спиной, в шаге. Человек поднял голову, посмотрел на неё, посмотрел сквозь неё и стал греть руки дальше. Он её видел, вроде бы. Просто не нашёл, за что зацепиться.
Не невидимость, а скука: ложь всегда старается, а Лирна не старалась совсем. Виерна бы засчитала. Виерна, к слову, спала, и тут её не было, и это она сама так устроила.
У саней Лирна присела. Айра ждала короткого движения, каким режут верёвку, и не дождалась. Лирна сидела у оглобель, не шевелясь, дольше, чем режут, потом встала и пошла обратно тем же шагом, мимо того же человека у костра, и человек снова поднял голову и снова не нашёл, за что.
Ножа она не вынимала. Это Айра видела и с дороги, а больше с дороги видно не было. Лирна шла к ней с пустыми руками сказать, что именно.
Глава 19. Сперва богатых
Глава 19. Сперва богатых
— Верёвка резана, — сказала Лирна, подойдя. Без выражения, как говорила всё. — Не мной.
Айра поглядела на сани. Сани стояли, где стояли, у нижнего края лагеря Совета, под чужой поленницей, и никто их не трогал, а за санями, за ближней каретой, в темноте что-то тихо переступало, и переступало на четырёх ногах.
— Ждите тут, — велела она.
Уводить было её дело. А когда на твоём деле уже кто-то работает, узнать, кто, тоже её дело, и никому его не передашь. Она пошла по снегу вдоль полосы, которую связала Кейра, чтобы свой след класть в морок, а не рядом, и у саней остановилась. Верёвка лежала в снегу, обрезанная у самых оглобель, ровно там, где она велела резать Лирне. Кто-то знал, где режут.
Из-за кареты выводили лошадей.
Двоих, в поводу, и вели их так, что копыта не стучали: обмотаны тряпками, по одной на ногу. Лошади шли не порожняком, а вьюком: на одной по бокам два свёрнутых шатра, на другой два сундука, кованых, по одному с каждого бока, увязанных так, как увязывают своё, чтобы не перекосило. В ряду шатров на снегу теперь не хватало двух, как зубов, и в лагере этого ещё никто не заметил: спали в оставшихся. Вели двое, один впереди, спиной к ней, другой сзади, и этот другой обернулся.
Лица у него не было: вместо лица мешковина с дырками, завязанная на затылке. Год назад у этих двоих масок не было, она готова была спорить на всё серебро в ящике. Год назад они ушли просёлком, шагом, и она читала их след с крыльца корчмы, как читают чужой почерк: двое, дёшево уходят. Теперь они уходили Знаковой дорогой, ночью, с чужими лошадьми, чужими шатрами и чужими сундуками, которых из-под носа у Совета никто, кроме них, не увёл бы, и маски у них были такие, какие полагались по легенде. Легенда их и выучила. Больше некому.
