Благородные бандиты. Артель с тракта: в ту зиму, по дороге на суд, они увели у обоза Совета сани с лошадью, а легенда по корчмам раздула двоих до дюжины в масках, с атаманом и шёлковым шнуром. Правило у них было одно, и его знал весь тракт.
Грабят богатых, чтобы потом грабить бедных. Первую половину они, я вижу, уже освоили.
Человек в мешковине поглядел на неё, потом на сани, потом опять на неё. Разглядеть её он не мог, а разглядывать не стал: на улице двое на одном деле не здороваются. Кивают и расходятся, и каждый потом божится, что другого не было.
Он кивнул на сани.
— Дрова ваши, — прошептал он. — Мы дровами не занимаемся.
— Мы по-благородному, — прошептал передний, не оборачиваясь. — Сперва богатых.
— А к нам захаживать будете? — спросила Айра. Тоже шёпотом. Спросить стоило: она тут, как-никак, смотрительница.
Тот, что в мешковине, подумал. Это было видно даже сквозь мешок.
— А вы кто? Богатые или бедные?
Айра поглядела назад, на стену, чёрную, до неба, и на лагерь, что стоял под этой стеной уже который день и никак не мог её сосчитать.
— Ну… ни то ни другое.
— Тогда нет. — В голосе было сожаление, и, кажется, честное. — У нас, в конце концов, принципы.
Передний повёл лошадей вниз, задний пошёл следом и больше не оборачивался. Лошади косились на туман, как косится на него Ягода, и шли: их вели так, как ведут своих, и на чёрный камень они ступили без звука, и дорога взяла их вниз, и через десяток шагов там не было ничего, ни лошадей, ни людей при них. Столбы внизу их не прочтут. Знака у этих двоих сроду не водилось, а чего не читается, того нет: это старший с листом сказал Марге ещё в начале зимы, у стоек, и Айре тогда это не понравилось. Совет всю зиму ловил на этой дороге чужую кровь, а всё, что у него этой ночью увели, увели люди, у которых крови по его счёту не было вовсе.
Сзади подошёл Юст. По тому, как он дышал, было слышно, что он всё видел и что у него есть, что сказать.
— Они не расписались, — прошептал он.
— Тише.
— Кто не расписался, тот украл.
— Знаю. — Айра взялась за оглоблю. — А мы сейчас распишемся. Иди ко второй.
Серак нырнул под сани с тряпицей, и она услышала, как он там возится, коротко, по-хозяйски, как возятся с петлёй. Пахло от саней чужим дымом и еловой смолой, и смола эта была та же, что у них, и от этого сани выглядели не чужими, а просто ничьими.
— Ну, поехали, — велела Айра оглобле.
Сани пошли. Вниз, к дороге, легко, по снегу, и Айра ждала скрипа и не дождалась: Серак своё сделал. Полозья шли по снегу, как по маслу, и молчали, как виноватые. На чёрном камне дороги они пошли ещё легче и ещё тише. Камень не признавал снега, а сани, похоже, не признавали камня, и на том они поладили. Кейра шла позади, спиной вперёд, и держала ладонь поднятой: след за ними лежал не туда, куда они шли, и лежал спокойно.
Юст остановился посреди дороги.
Айра увидела это, обернувшись: он стоял у самой обочины и держал в руках полено с саней. Тетрадка была у него раскрыта на колене, и он писал огрызком, быстро, шевеля губами, и Айра успела подумать, что сейчас сама выкинет в озеро и полено, и тетрадку, и Юста, а потом поняла, что он пишет. Он дописал и вырвал лист. Положил лист на полено, полено на снег, у верхнего конца следа, который связала Кейра, там, где утром будут искать, и придавил его вторым поленом, чтобы не унесло.
— Что там? — спросила она шёпотом.
— Что положено. — Юст спрятал тетрадку. — Выдано: сани, одни, с дровами. Принято: Тень. Кто расписался, тот взял на время. Кто не расписался, тот украл. Я расписался.
— Ты оставил Совету расписку.
— Я оставил Совету два полена. Расписку я оставил себе. — Он подумал. — И им. Чтобы не думали, что это нтары. Лошадей и шатры я не писал. Они не наши. Пусть за них сами расписываются.
Она промолчала. Полено с бумагой осталось лежать на обочине, у морочного следа: утром его найдут, прочтут, и Совет получит расписку от Тени. Айра решила подумать об этом завтра. Сани были тут, и их надо было тащить в гору.
У тропы Кейра опустила ладонь. След остался лежать, где лежал: связанный морок держится, пока его не снимут или пока он сам не выдохнется, а выдохнуться ему было к полудню, не раньше.
В гору сани тянула вся Тень.
Верёвку Серак принёс не зря: он размотал её, завязал на оглоблях, разбил на концы, дал каждому по концу, и они впряглись. Айра встала в постромки первой, потому что уводила, Юст за ней, Серак с другой стороны, Кейра рядом с ним, а Лирна встала так, что Айра её опять не нашла, и нашла только по тому, что ещё один конец верёвки натянулся. Тропа шла вдоль стены вверх, узкая, по берегу, и сани на ней помещались впритык: правым полозом по снегу, левым по самой кромке, над водой, и озеро лежало под левым полозом чёрное и молчало.
Верёвка резала плечо сквозь рукав. Сани весили как сани с дровами, потому что это и были сани с дровами, и с каждым шагом в гору весили больше. На улице Айра таскала чужое на себе и ни разу не тянула. Тянуть было хуже: медленно, и видно, сколько осталось, а оставалось много. Серак тянул молча, как чинил. Юст тянул с таким лицом, будто выполняет предписание. Кейра шла в постромках, глядя вперёд, и след за ними лежал теперь настоящий, только здесь его никто не прочтёт: на тропу лагерь не ходил и о ней не знал.
Школа невидимости. Пять человек, которых учили не быть, тащат воз дров бурлаками вокруг крепостной стены, ночью, по кромке проклятого озера. Если бы мне на рынке сказали, что в академии учат этому, я бы пошла сразу. Не за Знаком. За санями.
На дровах, поверх рогожи, опять сидел Кот.
Когда сел, она не видела. Он сидел, подобрав лапы, спиной к ним, мордой в гору, с видом существа, которое едет само по себе и просто позволило, чтобы его везли. Удивляться ему она разучилась за одну зиму, и слава богам. Кот повёл ухом, дождался, пока сани возьмут особенно круто, и спихнул лапой верхнее полено.
Полено скатилось по рогоже и упало в снег, у ног Юста.
Юст остановился, и вся Тень встала, потому что впряжены были вместе. Он поднял полено, положил обратно, поглядел на дрова, не увидел на них ничего, кроме дров, и достал тетрадку.
— Выдано: полено, — записал он вполголоса. — Принято: полено. Упало само.
Немного погодя Кот спихнул следующее.
Юст поднял, положил, записал. Кот глядел в гору. Дальше поленья падали, как по расписанию, и Юст всякий раз записывал, и Айра, тянувшая впереди, слышала это всё спиной и не оборачивалась, потому что оборачиваться на Кота при Тени нельзя, а не смеяться ей было не по силам, и она выбрала не оборачиваться.
Спихивай. Его тетрадка однажды кого-нибудь спасёт, он сам говорил. Ты в ней уже, надо думать, целой страницей, и вся страница «упало само».
Воротца стояли, как она их оставила.
Ключ пошёл так же туго, как в тот раз, и створка подалась внутрь, и за ней никто не стоял. Проезд между стеной и конюшней был пустой, тёмный, припорошенный, и снега на нём лежало столько же, сколько везде: ни на кого не намело. Айра постояла в воротцах ровно столько, чтобы это заметить. Ивар ждал тут в тот раз, и она, если по-честному, ждала, что он будет ждать и в этот, а ей этого никто не обещал.
Сани втащили во двор, к поленнице, и оставили там, оглоблями к воротам. Тень разошлась молча, по одному, не сразу, как когда-то разводил Серак, и Айра осталась у саней одна, с Котом на рогоже и с верёвкой, от которой болело плечо. Двор был пустой и синий. В окнах Корпуса не горело ничего, кроме одного, наверху, и она не стала смотреть, какого.
Ну вот. Воз пришёл сам, и сани, и Кот в придачу. Чьи, разберутся утром.
Утром разбирались все.
Лагерь заметил первым: Айра слышала это с лестницы, ещё не выйдя во двор. Из-за стены, от ворот, доходил голос старшего, и голос этот повторял одно слово: где сани, где дрова, где лошади, где шатры и где, наконец, сундуки. Сундуки старший выкрикивал отдельно и с таким чувством, какого не досталось ни саням, ни лошадям. Кто-то из лордов, судя по голосу, ночевал в карете, и ему это не понравилось. Кто-то бегал между кострами. Кто-то, судя по куда более выразительному голосу, наступил в костёр. Потом голоса ушли вниз по дороге, по обочине, за морочным следом, к столбам, и Айра вышла во двор с чистой совестью, какая бывает у человека, который ночью хорошо поработал.
