— Мы не знакомы, юноша.
— Пока, — согласился Тевр. — Я проверял: со всеми, кому я приносил носки, потом знакомились.
К сумеркам лагерь искать перестал. Не потому, что нашёл: стемнело, а в темноте лорда в шубе ищут хуже, чем днём, да и искать, как говорит наука, надо не там, где потеряли, а где светло. В сумерках понесли суп.
Котёл, как всякий вечер, шёл к прутьям на шесте, Марга при нём с черпаком, Тай с половником, и Айра сбоку: смотрительница при котле, кто спросит. Пар перешёл черту первым. На пар в лагере оборачивались всегда, а сегодня обернулись быстрее: горох без Марги за день не стал лучше. Старший подошёл, взял миску обеими руками и стал есть.
Про лорда он не спросил. Про сани спросил вчера, а про лорда нет, и Айра смотрела, как он не спрашивает: держит миску, глядит в неё, глядит на Маргу, набирает воздуха и ест.
Зато у костров говорили.
— Увели, — говорили у ближнего. — Как сани. Ночью, при двоих. Незримые двенадцать, они теперь и лордов.
— Сам ушёл, — говорили у среднего, и там голос был старше и обиженнее. — Веллин бы не дался. Веллин, если хочешь знать, в молодости… — Чего в молодости, у среднего не договорили. — Сам. В разведку. Он там всё видит.
— В корыте он спит! — крикнула Тай через прутья.
Крикнула от души, через весь лагерь, и половник у неё поднялся, как знамя. На лорда Тай ходила смотреть дважды, для верности, и правда у неё теперь была своя, а свою правду Тай носила, как половник: чтобы всем было видно. Марга на неё не поглядела, Айра поглядела: Тай сияла. Она сказала правду первой.
Лагерь притих. Потом от ближнего костра, шёпотом, который слышно было и у прутьев:
— Слыхали? В корыте держат.
— Лорда. В корыте.
— Они и не такое.
И пошло по кострам, от ближнего к дальнему, и пока Марга наливала последнему, лорд Веллин лежал в корыте уже связанный, в холодной воде, и держали его те же, кто увёл сани, а он молчал, как герой. Тай стояла с половником, слушала, как её правду дописывают, и глядела так, будто у неё отняли миску.
— Я же сказала: спит, — обиделась она. Уже тише.
— Ты сказала «в корыте», — отозвалась Айра. — Дальше они сами.
Город дописывает ногу, лагерь дописывает воду. Скажи им, что он ест с горкой, они допишут, что через силу.
Старший доел, отдал миску через прутья и не ушёл. Постоял, потом сказал Марге, тихо, глядя в миску, которую уже отдал:
— Лорду Веллину… если он у вас… — Он не знал, как это сказать, и сказал так: — Передайте: Совет помнит. Он не зря.
— Что не зря?
— Не знаю. — Старший поглядел на свои костры, где лорда уже держали в воде. — Одни говорят, проник. Другие, что увели. Совету обе хороши.
Марга на это ничего не ответила. Она налила последнему, и котёл пошёл обратно.
Вот тогда снизу, из тумана, пришла карета.
Сперва Айра её услышала. Полозья по чёрному камню, где снега не бывает, скрипят суше, чем по снегу, и этот звук она помнила: так эта карета уезжала неделю назад. Потом увидела. Тёмный лак, дверца без герба, пара лошадей, и пар от лошадей шёл настоящий.
Лагерь не обернулся, а встал, у всех костров разом, и старший шагнул к карете и на этот раз снял шапку. Айра поняла по шапке, что он ждёт куратора Дейруса.
Карета встала у чёрной черты, где стояла те два дня, дверцей к воротам. Кучер слез, обошёл, открыл дверцу. В карете горел фонарь. Маленький, жёлтый, из тех, что ставят в дорогу, и горел он на пустую скамью.
Никто не вышел.
Ни куратора Дейруса в шапке. Ни серого плаща, молодого, у окошка, с ладонью, которая хотела приложиться к стеклу и не приложилась. Кучер подержал дверцу открытой, сколько положено, и не закрыл. Он оставил её так. Обмотал вожжи вокруг оглобли, отошёл к ближнему костру греть руки, и карета осталась стоять открытой, с фонарём на пустую скамью, у самой черты, дверцей к воротам.
— Велено стоять, — сообщил кучер костру. Больше он ничего не сообщил.
Старший надел шапку. Он посмотрел на карету, потом в свой лист, и в листе у него, видно, всё сошлось: карета вернулась, как ей велено, и привезла, что велено, то есть ничего. За Виком её посылали не затем, чтобы вернуть Вика.
У отдельного костра Архе повернул голову к карете. Первый раз за всю неделю он повернул голову к чему-то, кроме огня, и слушал, долго, как стоит пустая карета. Пустую карету, оказывается, тоже можно слушать. Что она говорит, Айра не знала. Она знала только, что он дослушал и снова повернулся к огню, и что фонарь на пустую скамью после этого стал ей нравиться ещё меньше.
Вик был первый. Он не последний. Кто следующий, они не сказали, у них список. Карета за следующим уже тут. Дверца открыта, фонарь зажжён. Осталось вписать.
Кружка Вика, с отбитым краем, так и стояла на пруте, и Марга, проходя, её не тронула.
— Пусть стоит, — проговорила она. Не Айре, себе.
Торп с Юстом понесли котёл. Айра пошла за ними, потому что смотрительница при котле, а котёл уходил, и у поленницы, где стучал колун, остановилась.
Никандр Валь-Т колол. В темноте, один, как вчера. Карету он видел: колода стояла так, что от неё видны были ворота, и он положил колун, когда карета встала, и опять взял, когда никто не вышел.
— Что они с ним сделали? — спросила Айра. Не «где он». Про «где» она уже знала: где кареты возвращаются пустыми, там «где» не спрашивают. — На уточнении.
— Не знаю. — Никандр поставил полено. — Честно.
— Вы из Совета.
— Я из Совета. Я спрашивал. — Он ударил, и полено раскололось на две половины, одинаковые. Первые одинаковые за два дня. — Когда этого мальчишку привезли в столицу, я был там. Я спросил, куда его. Мне сказали, что это не моё ведение. Я спросил, чьё. Мне не ответили. — Он поднял половины, повертел их и положил на ряд сам, потому что подать было некому. — Поэтому я здесь. Колю дрова.
Айра постояла. Вот что у них было: Парный Знак у Серака, Совет на дороге, куратор у колоды, лорд в корыте, а Вик в карете, из которой не выходят. И список, которого не видел никто, кроме тех, кто его пишет.
— Что мы делаем? — спросила она. Вслух, чтобы услышать, как это звучит.
— Колем дрова, — ответил Никандр. — Судя по всему.
Ящик она открыла ночью.
Свой, в крыле Тени, который вчера не открыла, потому что в нём лежало чужое. Чужое лежало и сегодня: ключ Скарба от задних воротец, половник Тай, серебро улицы, тот задаток Совета, который улица за неё не взяла. Половник она не тронула: Тай за половник спросит. Серебро не тронула: серебро было улицы, а улицу она в это не брала. Ключ она взяла: большой, зубастый, как гребень, холодный, и в ладони он лежал чужим, потому что чужим и был.
Скарб третью ночь без тебя спит. Врал, выходит, что не уснёт. Ну, или уснул с горя. Вернусь, отдам. Ой. Ну, отдадут.
Совету была нужна адептка Сол. Не Парный Знак: его хотела другая половина, та, что торгуется, а торгующимся всегда можно не отдать. Адептку Сол хотел Дейрус, и за ней уже вернулась карета с фонарём. Она будет стоять у черты и ждать, а пока она ждёт, Гурт с Торпом поедут тропой за дровами, Арден уйдёт в город, как уходит, и кто-то из них однажды спустится ниже, чем надо, потому что тропа, потому что столбы, потому что так вышло, и его посадят на пустую скамью к фонарю. Вик был первый. Вторым будет тот, кто выйдет. Если выйти самой, список кончится на ней. Простая арифметика, на рынке её знал всякий: платит один раз тот, кто должен, или каждый день те, кто стоит рядом.
В карету у ворот она сесть не могла. Ворота держал камень, а камень ей не прочёл ни строки и не прочтёт: кому не прочёл, тот не вышел. Оставались воротца, тропа и столбы внизу, под лагерем. Столбы её прочтут. Гурт говорил: уйти по этой тропе нельзя. Гурт был прав, только он не знал, что уходить она и не собиралась.
Риск, говорила она себе когда-то на рынке, для героев и дураков, и ни к тем, ни к другим она себя не относила. Ну вот. Лорд Веллин теперь герой. А она, выходит, из вторых.
