— Зато правительства ждут, — вставил фондовик. — И рынки тоже.
Петров снова взял слово, не меняя ни интонации, ни выражения лица.
— Инвесторы платят за результат, а не за процесс. И если мы хотим остаться в первой тройке мировых лабораторий, мы должны соответствовать ожиданиям. Это не философия. Это структура системы.
Петров говорил спокойно, чуть устало, будто повторял мантру, которую выучил наизусть за годы встреч и отчётов. Взгляд был закрытым, отрешённым, словно он мысленно был уже на следующем совещании.
— А если структура системы построена на лжи? — спросил Демьян. — На скрытых данных?
В комнате повисла тишина, не сразу кто-то решился даже пошевелиться. Столы, экраны, стулья — всё застыло.
— Мы это уже обсуждали, — жёстко сказал Петров, чуть приподняв подбородок. — И я прошу вас не повторять одно и то же. Это вредно для команды.
— Команда не знает половины того, что вы скрываете, — сказал Демьян тише, но его голос разрезал тишину не хуже стекла. — И это тоже вредно.
— Прекратите, — коротко отрезал Петров. — Мы на совещании. А не на исповеди.
Ратнер откашлялся, движение было слишком деловым, чтобы быть естественным.
— Итак. Основной вопрос: готовы ли вы, доктор Ларин, обеспечить научное сопровождение ускоренной программы? Без этого нам придётся пересматривать структуру вашей группы.
Демьян развёл руками, в движении — ирония и усталость сразу.
— Я уже подписал протокол. Разве этого недостаточно?
— Подпись — часть обязательств, — отчеканил Петров. — Но нам нужно ваше участие. Активное. Согласованное. И лояльное.
Слово «лояльное» вызвало у Демьяна короткую, почти нервную усмешку.
— Лояльное… значит — удобное, — сказал он, едва заметно улыбнувшись. В голосе не было ни тени покорности.
— Если угодно, — равнодушно ответил Петров, будто этот спор для него был рутиной. — Важно, чтобы вы работали в русле программы.
— А программа работает в русле денег, — бросил Демьян, слова прозвучали жёстко, почти с вызовом.
— Хватит, — резко обрубил Ратнер. — Мы не собираемся убеждать вас в том, что мир работает так, как работает. Мы просим вас сделать вашу часть.
— А если я скажу «нет»? — спросил Демьян, прямо, почти вызывающе.
Петров посмотрел ему в глаза, голос стал ледяным.
— Тогда вы больше не будете частью проекта.
— Снять меня хотите? — уточнил Демьян, в глазах мелькнула ирония.
— Мы хотим результат, — объяснил Петров, не моргнув. — А если человек блокирует процесс — его заменяют. Это нормально.
«Нормально. Нормально разрушать принципы ради прибыли. Нормально заставлять подписывать документы. Нормально давить на всех, кто сопротивляется».
Демьян медленно поднял голову, лицо стало жёстким, в глазах не осталось ни страха, ни сомнений.
— Хорошо. Я буду работать. Но я не буду молчать, если увижу нарушение безопасности. И я не буду прикрывать ваши решения, если что-то пойдёт не так.
Петров устало выдохнул, провёл рукой по лбу, взгляд стал ещё тяжелее.
— Это мы ещё увидим.
Петров бросил эти слова без всяких эмоций, как будто просто отметил пункт в протоколе.
— Да, — тихо отозвался Демьян. — Увидите.
Ратнер аккуратно закрыл планшет, защёлкнул обложку, не глядя на собеседников:
— На этом финансовый блок закрыт. Переходим к следующему разделу — распределение рисков и взаимодействие со СМИ.
На экране тут же появились новые диаграммы — уже не только инвестиции и сроки, а блоки с логотипами агентств, графики публикаций, цветные схемы утечек и сценарии антикризисной коммуникации. В уголках слайдов мелькали даты, подписи, заголовки — всё выглядело почти безупречно, если бы не привкус лжи за каждым словом.
Демьян откинулся в кресле, опустив руки на подлокотники. Голова гудела, мысли шли тяжело, внутри стало так пусто, что даже злость исчезла. Осталась усталость, вязкая, безысходная.
«Теперь они хотят, чтобы я ещё и врал журналистам».
Пальцы машинально сжались на ручке, взгляд скользнул по серым лицам коллег, но ни один взгляд не задержался на нём. Все были заняты собой, кто-то вёл записи, кто-то шептался с соседом, кто-то делал пометки на полях презентации, будто всё происходящее — просто очередная строчка в планерке.
Когда заседание завершилось, Демьян вышел из зала почти последним. Он нарочно остался в тени, пропустил вперёд весь комитет, чтобы не ловить на себе их взгляды — полные лёгкого торжества, сдержанного превосходства, как у тех, кто только что сломал чужое сопротивление. В коридоре пахло антисептиком, металлический привкус воздуха усиливался шумом вентиляции. Свет падал с потолка холодными потоками, выхватывал отблески на стеклянных стенах, делал всё вокруг будто выцветшим и безжизненным.
Демьян шёл быстро, но шаги отдавались гулким эхом — пустота внутри усиливала каждый звук, каждый поворот. Он хотел добраться до лаборатории, закрыться в боксе, остаться хоть на миг один — чтобы не видеть ни этих людей, ни их документов, ни себя в отражении на стекле.
Но едва он свернул за угол, из полутёмной ниши с кофемашиной вышел Михаил — с чашкой в руке, с той самой лёгкой ухмылкой, которую он надевал, когда хотел казаться наблюдателем, а не участником, будто весь утренний кошмар был спектаклем, для которого у него — только билет в первый ряд.
— О, — сказал он, не скрывая довольства, взгляд скользнул по лицу Демьяна с ленивым любопытством. — Наш герой дня. Ты великолепно выступил, честно. Там половина зала сидела с такими лицами, как будто их сейчас заставят подписывать отказ от имущества.
— Михаил, — Демьян даже не пытался скрыть усталости, голос хрипел от внутреннего напряжения. — Не начинай.
— Что именно не начинать? — Михаил сделал вид, что искренне удивлён, брови чуть поднялись. — Я же просто отметил. Это было… впечатляюще. Ты чуть не устроил им маленькую научную революцию.
Он сделал глоток кофе, наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота.
— Хотя, конечно, это ничего не изменило. Они всё равно протолкнут своё.
— Я знаю, — отрезал Демьян, не останавливаясь, но Михаил шагнул рядом, не давая оторваться, словно был тенью.
— Правда? А выглядело так, будто ты ещё надеешься, что можно спорить. Что можно апеллировать к морали, к… — он сделал паузу, поводил рукой в воздухе, будто нащупывая слово, — …к чистой науке.
Демьян резко остановился, повернулся к нему, глаза потемнели.
— Ты зачем это говоришь?
— Да просто, — Михаил пожал плечами, всё так же легко улыбаясь. — Люблю, знаешь, наблюдать, как идеалисты дерутся с ветряными мельницами. Сейчас таких мало осталось. Ты — редкость.
— То есть ты считаешь, что жить по принципам — глупость? — голос Демьяна был твёрдым, но тихим.
— В этих стенах? — Михаил стукнул костяшками пальцев по стеклянной стене, звон разлетелся по пустому коридору. — Абсолютная. Без вариантов. Тут выигрывают только те, кто понимает правила игры и играет по ним. Или хотя бы делает вид.
— А если правила — грязные?
— Все правила грязные, — усмехнулся Михаил, ни на секунду не сомневаясь. — Но если мы не ускорим мутации, как хочет комитет, другой центр это сделает. Китай, Штаты, кто угодно. И что? Мы снова будем в хвосте.
— В хвосте чего? — раздражённо спросил Демьян, голос стал резче. — Гонки? Конкуренции?
— Да, — спокойно ответил Михаил. — Это гонка. И победителя помнит история. Проигравших — нет.
Демьян выдохнул резко, холодный воздух обжёг лёгкие. Злость снова зашевелилась внутри, вытесняя пустоту, хотя ещё минуту назад казалось, что там ничего не осталось.
— Ты правда готов создавать штамм, который может выйти из-под контроля? Тебе это нормально?
Михаил чуть наклонился, взгляд стал внимательнее, голос — почти интимным, глухим, будто он делился чем-то запретным, сокровенным.
— А если этот штамм поведёт нас к настоящему прорыву? К вакцине, с которой никто больше не сможет конкурировать? Ты понимаешь, что это значит? Контракты на годы. Признание. Личные гранты.
