Он сделал глоток кофе, улыбнулся уголком губ.
— Слава, если хочешь пафоса.
Демьян фыркнул, едва заметно покачал головой.
— Слава? Мы работаем с патогеном, который убивает людей. Это не повод для славы.
— А что тогда повод? — Михаил вскинул брови, взгляд стал дерзким. — Твоё имя в академической статье? В журнале, который читают сто человек? Или медаль за вклад в развитие науки, которую вручат на закрытом ужине в Женеве?
— Мне не нужна слава, — коротко сказал Демьян.
— Тебе не нужна, — легко согласился Михаил. — Но системе нужна. Им нужно лицо программы. Герой. Или злодей. Но не серость. Никто не помнит серых.
— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — голос Демьяна звучал устало, но твёрдо. — Никто из нас здесь не ради славы. Или так я думал.
Михаил коротко рассмеялся, звук прозвучал резко, будто он рассёк лезвием натянутую тишину коридора.
— Ты плохо знаешь людей. Особенно тех, кто работает в таких местах. Слушай… — он положил ладонь на холодное стекло рядом, указал взглядом на длинный пустой коридор, на светлые двери лабораторий. — Тут каждый пришёл, чтобы оставить след. И если этот след пройдёт через спорные эксперименты — ну и что? История сама решит, кем мы будем. Героями или злодеями. Но точно не статистами.
Демьян покачал головой, губы сжались, в глазах промелькнула ирония.
— Ты говоришь, как человек, которому всё равно, к чему это приведёт.
Михаил не сразу ответил, его голос стал мягче, интонация — почти усталая.
— Нет. Я говорю, как человек, который устал ждать. И устал быть вторым. Ты думаешь, почему Петров толкает эту программу? Потому что видит в этом шанс. Не только для центра — для себя.
Он подошёл ближе, слова шли тихо, будто для чужих ушей не предназначены.
— И если ты думаешь, что он будет сдерживаться из-за каких-то этических норм, ты правда наивнее, чем я думал.
Демьян почувствовал, как внутри поднимается холодное недоверие. Грудная клетка будто сжалась, дыхание стало поверхностным.
— Ты звучишь так, будто поддерживаешь его полностью.
— А почему нет? — Михаил пожал плечами, глаза его блестели живым азартом. — Я люблю побеждать. И не люблю ждать, пока идеалисты закончат рефлексировать.
— А если мы создадим монстра, который нас уничтожит? — Демьян смотрел прямо, взгляд не дрожал.
Михаил на секунду замолчал, будто действительно обдумал вопрос. Потом пожал плечами, голос прозвучал спокойно, без страха и пафоса:
— Тогда хотя бы будем знамениты. Доктор Ларин. В истории останемся. Героями или злодеями — не важно. Главное, что не серыми.
Он сделал последний глоток кофе, бросил пустой стакан в урну с лёгким стуком, и уже отходя по коридору, не оборачиваясь, бросил через плечо.
— Подумай об этом. Серость — худшая смерть. Даже хуже, чем вирус.
Михаил скрылся за углом, его шаги ещё долго отдавались в пустом коридоре, пока не затерялись в гуле вентиляции и холодном свете. Демьян остался стоять, будто врос корнями в стерильный пол. Он слышал только глухой шум воздуха и собственное сердце — тяжёлое, не спешащее сбиться с ритма.
«Он опаснее, чем я думал».
«И он не просто амбициозен — он готов на всё».
В коридоре было по-прежнему светло и стерильно, панели на потолке били по глазам ледяными потоками, отражения в стекле будто искажали реальность. Последнее, что связывало его с этим местом, — хоть какое-то доверие — растворилось. Теперь осталась только пустота и чувство, что он здесь совершенно один.
Он опёрся ладонью о стекло, почувствовал, как холод проникает под кожу, отзывается дрожью в мышцах. В голове стояло: «Он готов на всё. И Петров тоже. А я… я что?» Ответа не было — только глухой, вязкий воздух в груди.
Позади раздались шаги, лёгкие, неуверенные. Демьян хотел уйти, но было поздно: молодой техник уже подходил, держа в руках пластиковый контейнер с пробирками. Парень выглядел совсем юным, глаза испуганные, руки напряжённые.
— Доктор Ларин? — голос дрожал, в нём смешались уважение и тревога. — Вы… всё в порядке?
Демьян повернулся медленно, взгляд был пустым.
— Почему спрашиваешь?
Техник замялся, переступил с ноги на ногу, взгляд убежал куда-то вниз.
— Ну… вы так стоите… будто… ну… вас лучше не трогать, но… — он сглотнул, отводя глаза. — Я просто подумал, что вы… не знаю… плохо себя чувствуете.
— Я чувствую себя нормально, — коротко отрезал Демьян.
— Ага… просто… — техник неловко попытался улыбнуться. — В зале было… напряжённо. Мы, ну… слышали кое-что по внутреннему каналу.
— Не надо это обсуждать, — жёстко сказал Демьян.
— Да, конечно. Простите.
Техник почти убежал, будто боялся, что сказал что-то лишнее и теперь за это спросят. Контейнер в его руках дрожал, колбы внутри стукнулись друг о друга.
Демьян остался в коридоре снова один. Пустота и тишина больше не были нейтральными — казалось, что в каждом углу за ним кто-то наблюдает. Камеры едва слышно щёлкали, подстраивая фокус, отслеживали даже микродвижения, и в этот момент стало ясно — система работает на износ, и против неё он тоже теперь один.
— Блестяще, — тихо сказал он себе, уголки губ дрогнули, но в голосе не было ни гордости, ни злости. — Даже думать опасно.
Где-то за поворотом послышался смех — звонкий, чуть фальшивый, хорошо знакомый. Потом слова, глухие, будто специально для того, чтобы их услышали:
— Да они его дожмут, чего ты переживаешь? Подпишет ещё и не такое. Петров его так держит, что…
Демьян остановился, не двигаясь, слушая, как сердца чужих разговоров пульсируют за стеной.
— А этот Михаил? — второй голос был старше, чуть сиплый. — Тот вообще рад. Слышал, он уже предлагает варианты, как ускорить фазы без формального нарушения протокола.
— Он? Да этот продаст всех, если ему грант дадут. Говорю — смотри в оба. Он слишком улыбается.
Снова смех — короткий, обиженный. Шаги удаляются, голоса становятся глухими, тонут в гуле вентиляции.
Демьян закрыл глаза, на секунду задержал дыхание.
«Даже они понимают».
Он оттолкнулся ладонью от холодного стекла, шагнул вперёд. Шаги отдавались глухим, болезненным эхом по пустому коридору — казалось, что здание дышит вместе с ним, усиливая его одиночество.
Остановился у кофемашины. Пустой стакан Михаила всё ещё торчал в контейнере для мусора, криво застряв между прозрачными стенками, будто ухмылялся ему в спину.
Демьян нажал на кнопку кофе слишком резко, аппарат вздрогнул, коротко зажужжал, залившись слабым светом. Он стоял, глядя на пустой пластиковый стаканчик, как на точку отсчёта — или последнюю черту, которую нельзя переступить.
— Ну? — сказал он вслух, не для кого-то конкретного, просто чтобы звук хоть как-то наполнил тишину. — Где ваша великая система, когда она нужна? Когда давят, когда угрожают?
Он взял стакан, машинально. Горячий кофе сразу обжёг пальцы.
— Чёрт…
Пальцы дрогнули, он сжал пластик сильнее. В этот момент из-за угла вышла Лин — аналитик, всегда тихая, почти невидимая, держалась в тени других, словно боялась стать лишней.
Она увидела Демьяна, шаги её замедлились, плечи чуть опустились, в глазах появилось что-то тревожное.
— Доктор Ларин? Можно… спросить?
Он выдохнул, не скрывая усталости.
— Давай.
— Вы… правда подписали протокол? — спросила она почти шёпотом, слова звучали с каким-то отчаянием.
— Да.
— Тогда… тогда всё правда? Они будут… то, что в третьем разделе?
— Да, — голос стал ровным, почти пустым. — Будут.
Она выдохнула, коротко, будто сдалась.
— Чёрт… Я думала… ну… что вы откажетесь. Или… хотя бы… заставите их пересмотреть.
— Это невозможно, — тихо сказал он, глядя мимо неё. — Не всё решается здесь честно. И не всё здесь решается вообще.
— Но вы ведь… — она запнулась, не зная, как сформулировать мысль. — Вы же всегда… были за безопасность. За чистоту данных.
— Был, — признал Демьян. — И остаюсь. Просто… не всегда это что-то значит, когда против тебя система.
