— Смотрительница, — напомнила Альена.
Айра стукнула половником.
Явку она вела по-рыночному: со своего края, по одному, никого не выпуская из виду. Как когда-то ложкой Ним по столам, после исхода, только тогда на половину имён ей никто не ответил, а сегодня отвечать полагалось всем, кто есть. И не имя, имя Совет знал, а дело.
— Марга.
— Кормила, — отозвалась Марга с крыльца. Через двор, негромко: Марге громко было незачем. — Всех, кто ел.
— Скарб.
Скарб вышел на свет из-за поленницы, ключи на поясе, руки пустые, посмотрел на помост тем взглядом, каким смотрел на всё незапертое, и уронил одно:
— Запирал.
И ушёл обратно в темноту, к кладовым.
— Сарн.
— Топил. — Это от поленницы, печник, не выходя на свет. — На треть. Как давали.
— Куратор Отт.
Отт вышел с листом. Не к борту, к факелу: при факеле лист было видно, а без листа он не говорил.
— Значатся, — доложил он лорду Кессельроде, лорду в лисьей шубе и всем прочим гербам, по одному, не поднимая глаз. — Все. Другого списка не прислали, значит, считаем по этому.
Половник стукнул по дубу.
— Капитан Брук.
— Стояли. — Брук от арки, где лежала его белая черта и за ней стоял город. — Где стоим.
— Мастер Брек.
— Плац, — отсчитал Брек. — На четыре. Всю зиму.
— Декан Виерна.
Виерна, у столба, застёгнутая до горла, ответила так, как читала расписание:
— Расписание.
— Лектор Эйн.
Из окна Большой аудитории ответил храп. Мерный, сытый, через весь двор, и где-то в рядах, в пустом месте между красным и синим, кто-то невидимый прыснул и тут же притворился снегом.
— Спит, — сообщила Айра домам. — Но есть.
Дама в лиловом посмотрела на окно так, будто окно ей нахамило.
Смеяться было нельзя, вообще-то: смотрительница машет половником при Совете, ей не положено. Айра и не смеялась. Она только подумала, что Тай сейчас слышит этот храп у себя в Корпусе, у неё уши большие, и что ей там, поди, смешнее всех.
— Торп.
— Колол. — Торп, из первого ряда, в муке по локоть: мука с него не сходила с того дня, как приехал отец. — Много.
— Юст.
— Обходил. — Юст держал руку на груди, где тетрадка. — По краю. Каждую ночь. Иначе не спится.
— Тевр.
— Я могу за всех! — Тевр шагнул из ряда, рыжий, до последней веснушки видимый, и половник стукнул о дуб раньше, чем Айра решила стукнуть. Тевр остановился. — Ладно. За себя. Доставал. По дружбе.
— Доставал, — согласилась Айра и не стала спрашивать, что именно: лорд в лисьей шубе и так глядел на свои носки.
— Серак.
— Строил. — Серак стоял у самого борта, там, где вбивал клинья, и говорил дубу, не домам. — Из скамей. После суда верну.
— Госпожа Адалис.
Адалис вышла на свет из ряда, где стояла с Тенью, в столичной шубке и с красными по запястье руками. Матери она ответила через дуб, глядя прямо на неё, тем голосом, каким осенью учила Айру ходить, будто ей тут должны:
— Стирала.
Трость в руке Альены не шевельнулась.
— Сама?
— Сама.
— Я вижу, — сказала Альена, и в этом «вижу» было то, чего никто на стульях расслышать не мог: не судья говорила, а мать. Дочь судьи в свидетелях защиты, и стирала сама: это Айре, если по-честному, понравилось больше всего за вечер.
— Лирна.
— Здесь.
Без выражения, из ряда Тени, оттуда, где стоял четвёртый курс. На стульях повернули головы на голос и не нашли, на кого смотреть: там стояли люди, и никто из них не был тем, кто это сказал. Айра знала, куда смотреть, и нарочно не смотрела: лицо, которое съезжает со взгляда, при Совете лучше не трогать.
— Лорд Веллин.
На стульях кто-то ахнул, негромко и по-столичному.
Лорд в лисьей шубе поднял голову от носков, посмотрел на Айру с помоста вниз и ответил, как на созыве, когда называют его дом:
— Ел. По часам.
И опустил голову обратно: своё он сказал, а больше за ним не водилось.
Дейрус не повернулся. Он стоял и слушал это, как счёт, который не нравится, но сходится.
— Клинок. Первый курс.
— Носили!
Хором, в одно слово: на плацу иначе не умеют.
— Второй.
— Кололи!
— Третий. Четвёртый.
— Бегали!
— Адепт Кессельроде.
Он вышел из второго ряда сам, на свет факела, к самому борту, и встал под стульями, под своим отцом, и на отца не поглядел.
— Носил, — доложил он домам. — Воду. Полные в двух руках, пустые в одной. Так во всех дворах.
Лорд Кессельроде не шевельнулся. Только ладони на коленях сжались, и Айра это увидела, потому что смотрела на руки: три года на улице учат смотреть на руки раньше лиц.
— Адепт Кессельроде, — проговорил Дейрус, — в записях Совета более не значится.
— У меня значится, — отозвался Отт от факела, в лист. — Второй курс Клинка. Казармы. Одеяло выдано.
Кессельроде повернулся и ушёл обратно в ряд, тем же шагом, и ряд принял его, не подвинувшись: место у него там было своё с того дня, как его вычеркнули.
— Тень. Второй курс.
— Учились. — Второй курс Тени ответил вразнобой, каждый в своё время, как у Тени положено: слово одно, а хором его не скажешь.
— Адептка Ру.
Тишина.
Она знала, что будет тишина. Тай лежала у себя в Корпусе, под тремя одеялами, и до этого борта ей было дальше, чем Совету до столицы. Айра назвала её не затем, чтобы услышать. Затем, чтобы никого не пропустить.
Половник в ладони был тёплый: она его грела всё это время, сама того не заметив. А в ряду Клинка, если приглядеться, стояли не все: с краю второго курса недоставало четверых, и мастера Брека не было при строе с тех пор, как он назвал свой плац.
Ну, Ру. Тебя посчитали. Лежи.
И тут из темноты, от крыльца Корпуса, где не горело ни одного костра, донёсся голос Брека: не команда на весь плац, а тихий счёт, каким ведут носилки в ногу.
— Раз. Раз. Порог.
От Корпуса вышел Клинок. Четверо, по двое спереди и сзади, как скамью, и несли они койку, и в койке, под тремя одеялами, лицом к небу, лежала Тай. Половник, тот, что оставался при ней, торчал в изголовье, воткнутый в тюфяк черенком вниз, как флаг. Рядом с койкой шла Шайза Руввен с кочергой, не глядя ни на кого. Там, где она проходила, снег уходил из-под неё до чёрного камня, полосой в ладонь шириной.
Клинок вынес койку на свет и поставил перед бортом, как стол. Брек шёл сзади и смотрел по ногам, как на плацу.
— Ру. Твоё место в середине.
— Я при ней, — отозвалась Тай с койки, и голос у неё был тише, чем на плацу, а слышно было до ворот. — Меня не выносили, мастер Брек. Это я велела нести. Сама. Запишите: адептка Ру явилась. Лёжа.
— Явилась. — Отт записал. — Как есть.
Кто-то на помосте, кажется, засмеялся. Один, коротко, и сам испугался.
Тай повернула голову на одеяле, не спеша, по-нынешнему, и поглядела вверх, на дуб, на гербы, на муфты. Медь на её лице отливала серым, в свете факелов это видели все, и Тай не отворачивалась.
— Грели, — объявила она домам. — Всю зиму. Вдвоём с мамой. Мама поварню, я Корпус. Печник топил, сколько давали. Остальное мы. Сейчас я лежу. Это ненадолго, вы не привыкайте.
Шайза Руввен слов не тратила. Она стояла над койкой с кочергой, и от неё шёл тот жар, какой отдаёт печь, когда в ней уже прогорело, и ближний факел перестал метаться. Она поглядела на стулья один раз, и стулья, кажется, поняли, что их взвесили.
Ты дура, Ру. Ты замёрзнешь. Ты лежи. Ты… ладно. Ладно. Явилась.
Она подняла глаза от койки и увидела, что Ивар повернул голову.
Не к Тай, а к ней. Он стоял на досках в трёх шагах от того места, где она стояла днём, лицом к домам, руки за спиной. Весь этот день он не поворачивал головы ни разу: ни когда она сказала «Айра», ни когда сказала «из-за него». А теперь повернул, на койку и на неё, и посмотрел, как у воротец в ту ночь, когда держал её за руку: коротко, и всё было видно.
Ей стало тепло. Не от Шайзы, Шайза стояла с другой стороны. Просто тепло, и она назвала это себе простым словом, потому что так было проще: ей было приятно. Приятно, что он повернулся, вот и всё.
