"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Павлов Вел

Днём не повернулся, а сейчас повернулся. Из-за Тай. Ну и пусть из-за Тай. Я не гордая, запишу и так.

Шайза Руввен между тем обошла койку, прошла вдоль борта туда, где за помостом стояло белое дерево, и встала у самого ствола. Прямо за спиной у Ивара, снизу, в шаге. Он этого не видел: он стоял к дереву затылком. Зато почувствовал: плечи у него опустились на палец, не больше, как у человека, которому вдруг перестало дуть в спину. Плаща на нём не было, как не было всю зиму, и Шайза про это ничего не сказала. Она просто встала на пятак, где долго не стоял никто, и стояла, как у своей печи.

Печка за спиной у обвиняемого, при Совете. Марга бы засчитала, ну и Виерна тоже, только не сказала бы за что.

— Архив.

Их она оставила напоследок нарочно: на рынке так считают выручку, сперва то, что видно, и никто не уходит, пока не сосчитали остальное.

— Здесь!

Хором, изо всех рядов разом: из пустых мест между красным и синим, где снег просел парами. Голосов там было восемьдесят, не меньше, и от этого хора у ближнего факела прилёг огонь. Стулья дёрнулись, и дама в лиловом схватилась за муфту, как за поручень.

— Нас восемьдесят один, с лектором, — прибавил из пустоты старший голос, Аскеля. — Лектор спит. Мы за него.

Дуб борта скрипнул. Никто к нему не подходил, а он скрипнул, сухо, всей доской, будто на него легла ладонь, крупная, из тех, что берут заевшую дверь всей пятернёй и потом винят дверь. Хольт, больше некому.

— Совет, — проговорил Дейрус, — не принимает свидетелей, которых не видит.

— В списке значатся. — Отт, в лист. — Восемьдесят один. Довольствие проведено.

— Мы вас тоже не видим отсюда, господин куратор, — вежливо прибавил Аскель из воздуха. — Но мы вас слышим. Этого, мы посчитали, довольно.

Дейрус не ответил. Он смотрел на пустоту между рядами, где стояли восемьдесят человек, и лицо у него не дрогнуло, а руку в перчатке он положил на борт и подержал там. Больше он себе ничего не позволил, и Айра это запомнила, как запоминают карман, в котором у человека кошель.

Половник стукнул о дуб последний раз.

— Все. — Это Никандру, не домам: люди были его, ему и ответ. — Явка окончена.

Марга сошла с крыльца.

Следом Торп и Юст снесли на шесте котёл и поставили его на снег у ступеньки, между рядами и помостом. Ночь ночью, а есть, как-никак, надо, и ряды стояли на морозе с четвёртого часа. Марга наливала тем, кто с краю, а те передавали в глубину, над головами, и Брек этого не заметил так старательно, что вышло почти разрешение, и пахло горохом. За чертой у арки стоял город, как стоял с четвёртого часа: пироги там давно кончились, а не уходил никто.

Серые у арки смотрели на котёл, все до последнего, и старший с листом тоже. Марга налила полную и протянула черпак в сторону арки, через ряды. Старший поглядел на черпак, потом на помост, где стоял Дейрус, и остался стоять: при Дейрусе стража не ест, это в лагере выучили за три недели.

— Ясно, — сообщила Марга черпаку, а не старшему. — Ему тут не наливали. Ну, значит, и не налью.

И налила первому курсу Клинка, у которого зубы уже стучали.

А из помоста, между стулом дамы в лиловом и стулом лорда в лисьей шубе, из щели между двумя скамьями, поднялся голый старик, по пояс, как из воды, и огляделся.

Его увидели все. Дама в лиловом отодвинулась вместе со стулом, лорд в лисьей шубе кивнул ему по-знакомому: они с ним, было дело, гуляли по галерее, а Кот на коленях у Тиллы поджал лапы. Призрак посмотрел на стулья, на жаровню, на койку с Тай, и лицо у него сделалось то самое, с каким он поминал нравы.

— Ночью, — укорил он Айру через весь двор. — Суд. При лордах. В мои годы судили днём, а ночью только тех, кого стыдно. Кого тут стыдно, я не спрашиваю. И так всем всё понятно. Невероятная распущенность!

И ушёл обратно в скамьи, по плечи, по макушку.

Спасибо, дедушка. Лучше и не скажешь.

Дейрус подождал, пока котёл опустеет.

Он умел ждать, он сам сказал. Он стоял на своём конце дуба, в шапке, руки за спиной, и смотрел, как ряды едят, тёплый, как весь день. Когда черпак стукнул о дно, он заговорил другим голосом: тем, которым читают домам, а не людям.

— Совет слышал слова. Много слов, и все хорошие: кормила, топил, носил. Совет благодарит. Бумаг Совет не слышал ни одной. — Он повернулся к стульям всем телом, как за тем ужином. — Лорды и леди. Кольцо Совета три раза читало одну руку и три раза не прочло ничего. Один из этих раз вы видели сегодня. Так не бывает. Совет не спорит с тем, чего не бывает: Совет проверяет. У Совета в этих стенах есть свои глаза.

Он сказал это, и Айра подумала: Ольдер. Глаза куратора в этих стенах звали Ольдером, это она знала с первой своей осени. Только Ольдер уехал с исходом, сдав Отту связку ключей, и других глаз у Совета здесь не было: смотрительнице положено знать, кто здесь чей.

— Адептка Лирна. На доски.

Двор не понял.

Стулья повернулись к рядам, ряды друг к другу, и имя легло на дуб само по себе, как чужая перчатка: лица к нему не нашлось.

А в ряду Тени, там, где стоял четвёртый курс, что-то сдвинулось. Не человек: пустое место между двумя людьми. Оно вышло из ряда и прошло между факелами, и всё равно на нём не на чем было остановить глаз: взгляду не за что было зацепиться, и он падал в снег. Айра знала, куда смотреть, и удерживала, как в тот день у столба с расписанием: с усилием, будто тащишь.

Лирна поднялась на помост. Скамьи под ней не скрипнули: она и по снегу ходила без звука. Она перешагнула борт и встала у трости, где днём стояла Айра, лицом к домам, и дома смотрели на неё и не видели, и это было хуже, чем пустые доски. Пустое место, которое стоит.

Дейрус подождал, пока она встанет.

— Совет хочет видеть своего свидетеля.

Она подняла руки к лицу.

Так поднимают руки к косе на ночь: без спешки, по привычке, пальцами туда, где лента. Ленты у неё не было. Пальцы прошли по вискам, по скулам, вниз, к подбородку, и Айра, которая три года читала чужие руки сквозь любое сукно, увидела, что это работа. Не дар, а работа, стежок за стежком: то, что она сплетала на себе каждое утро снизу вверх, она теперь распускала при Совете сверху вниз, и руки у неё не спешили.

И лицо осталось.

Взгляд, который полтора года на нём не держался, попробовал ещё раз по привычке и остановился, потому что стало обо что. Лицо было обыкновенное. Сухое, пепельное, немолодое для адептки и не старое, с губами, которые за все свои годы не сказали ничего лишнего. Ни красивое, ни некрасивое: лицо, которое можно запомнить. Айра видела его второй раз в жизни: в первый раз она его нашла сама, а сегодня ей его показали.

— Имя? — спросила Альена. Обряд есть обряд.

— Лирна.

— Дом?

— Есть. — Голос был тот же, что у столба, без веса и без нажима, каким говорят про цену на хлеб. — Дом за меня заплатил. Мной.

На стульях не поняли и этого. Дейрус понял: кивнул коротко. Цену тут назначал он.

— Адептка Лирна записана в академию Советом, — объяснил он домам. — Обычной адепткой Тени, четвёртый курс, с одной обязанностью: писать Совету имена тех, кого она видит. Она видит то, чего не читают машины Совета. Несплетённое. Тихую кровь. — Он повернулся к ней. — Адептка. Что вы видели в адептке Сол?

Лирна не поглядела на Айру. Она посмотрела на Дейруса, один раз, прямо, взглядом через прилавок, где цена уже названа, и заговорила так же, как говорила всё.

— Вы спрашиваете, что я вижу. Я скажу, что вы сделали с тем, что я вижу.

Она не повысила голоса. Ей это было незачем: во дворе стало так тихо, что было слышно, как в жаровне у ног Совета оседает уголь.

— Мне было четырнадцать. Дом показывал детей Совету, как показывают все дома: в зале, по списку, к столу с кольцом. Передо мной стояла девочка из соседнего дома. Писарь поднимал на неё глаза и не записывал: посмотрит и тут же забудет, что смотрел. Таких видят и не помнят, а я её помнила. Я думала, её помнят все, и спросила у человека с кольцом, почему её не записали. Он посмотрел на неё. Потом на меня. Девочку увезли через день. За мной через неделю приехала не карета, а бумага. Длинная, на весь лист, как всё, что пишет Совет, и вся про мой дом: что за ним числится и что перестанет числиться. Про меня в ней была одна строка, и в строке две дороги: на уточнение или на службу. Выбирал дом, не я. Отец выбрал службу, и дом остался в Реестре. Я стояла рядом и видела, как он подписывает. Когда подошёл срок, меня записали сюда обычной адепткой, с одной работой: писать, кого я вижу. Я не спорила. В четырнадцать не спорят.