— Этот у Совета значился иначе, — проговорил Дейрус, и в голосе у него впервые за ночь появилось что-то кроме тепла. Интерес. — Этот уехал по здоровью. За день до того, как за ним вышла карета. А через месяц Совету пришла бумага: утонул по дороге домой. Озеро, я понимаю, и там было рядом. — Он повернулся к Эрду. — Кто сказал вам уезжать?
— Ректор.
— Что он сказал?
— Сказал: по здоровью. Я сказал: я здоров. Он сказал: это не про здоровье, это про завтра. — Эрд пожал плечами. — Я уехал ночью. Утром, говорят, приехала карета.
Дейрус повернулся к Ивару.
— Карета вышла из столицы утром, лорд Дейн. Никто в этих стенах не мог знать о ней с вечера. Откуда знали вы?
И Ивар ответил. Домам, а не ему, так же коротко, как отвечал на всё, и Айра снизу видела его затылок и руки за спиной, и в руках у него не было ничего:
— Я читал всё, что уходило из этих стен. Письма тоже.
— Чужие письма.
— Все.
На стульях этого не поняли. Поняла Лирна, в ряду Тени, там, где на неё нельзя было смотреть, и Айра нарочно не поглядела туда, чтобы не выдать место. Одно письмо, одно имя и карета через день. Девочка написала Совету имя, а тот, кто в этих стенах читал всё подряд, прочёл его первым, понял, что за именем приедут, и увёз живого раньше кареты. Теперь это было сказано вслух, при всех, и оба они, и он и она, стояли в тридцати шагах друг от друга и не поглядели друг на друга ни разу. Ну, Тень, что с них взять.
Эрд сошёл с досок. У Марги он лепёшку взял, но есть не стал: спрятал за пазуху, к пчёлам.
Лорд в лисьей шубе посмотрел на Тиллу, засчитал ей девятый палец и загнул десятый. Пальцы у него кончились. Он уставился на два своих кулака с удивлением и спрятал их в шубу.
— Десять, — сказал Дейрус домам.
— Совет привёз одного живого. Защита привела ещё девять. Совет благодарит куратора Валь-Т, и благодарит искренне: на каждого из них у Совета лежит в столице бумага, писанная рукой ректора Дейна, и до сегодняшней ночи к этим бумагам не было лиц. Теперь есть. Девять подлогов, лорды и леди, стоят на снегу и едят хлеб. — Он помолчал. — А один не вышел. Одиннадцатый. Тот, что восемь лет топил вам гостевое крыло. Куратор Валь-Т, где ваш одиннадцатый?
Никандр не ответил ему.
Он повернул голову к поленнице. Там было темно, и там Сарн простоял всю явку, не выходя на свет, и сказал оттуда своё «топил» один раз, без повтора. Потом Никандр поглядел на Айру.
Айра сошла со ступеньки.
Сарн стоял у поленницы с охапкой в руках и никуда не шёл.
Она это знала ещё до того, как подошла: печник не ходит туда, куда его не звали, а Дейрус его не звал, Дейрус спросил, где он. Не одно и то же.
— Сарн.
— Слышал.
— Пойдём.
— Я не хожу, куда не звали.
— Я зову.
Он поглядел на неё сверху вниз, тяжело, как в ту весну, когда его отперли, и положил охапку на снег. Аккуратно, корой наружу, чтобы не отсырела. Потом взял её за руку. Не она его: он. Рука у него была сухая и тёплая, как полено, которое полежало у заслонки, и в складках, как у всех печников, сидела глина, которую не оттереть. Она повела его через двор, как в восемь лет её саму вели за руку через приют, по коридору, где все смотрят. Снег под Сарном не скрипел: он ходил по этому двору восемь лет, и двор к нему привык.
Койку они обошли. Тай лежала с закрытыми глазами, и рука её лежала на половнике, воткнутом в тюфяк, и Шайза у ствола повернула голову, один раз, и снова стала глядеть на затылок Ивара.
Ступенька, борт, и Сарн перешагнул его, как лужу, и остановился, потому что стоять на досках ему было негде.
Тилла встала, без единого слова, с узлом в руке: пришёл тот, кому стул нужнее. Кот сошёл с её колен на дуб и сел у ножки стула, там, где сидел днём, и Тилла на секунду задержала ладонь над коленями, там, где только что было тепло, а теперь не было. Потом убрала ладонь.
— Сядь, — сказала она Сарну. — Я насиделась.
Сарн сел, и стул под ним не скрипнул. Тилла осталась стоять рядом, с узлом, как стояла восемь лет: готовой уйти и никуда не ушедшей.
— Имя? — спросила Альена.
— Сарн.
— Дом?
— Не было. Печи были.
— Вы живы?
— Топлю.
Дейрус назвал и его. Он назвал его так же спокойно, как остальных, и Айра успела подумать, что этот человек хоронил каждого из одиннадцати дважды: один раз бумагой, когда её принял, и второй сегодня, вслух.
— Сарн, истопник. По бумаге дома Дейн угорел. Восемь лет назад. — И, с тем же теплом: — Печник, который угорел. Ректор Дейн умел подобрать смерть по человеку.
Никандр стоял внизу, у ступеньки, и не поднимался на доски. Он спросил оттуда, снизу вверх, коротко:
— Как вас взяли?
— Не взяли. Заперли. Или запечатали, как ваши тут говорили.
— Кто?
Это спросил Дейрус. Быстро, теплее обычного: этот ответ он хотел услышать больше всех за ночь.
Сарн повернул к нему голову и посмотрел так же, как в тот день на кривые половины полена: без злости, потому что злиться на дерево глупо.
— Не спрашивал, — сказал он. — У печати не спрашивают. Восемь лет топил и спасибо говорил. За каждую вязанку. Теперь не говорю.
Айра не поглядела на трость. Трость лежала на сукне, где лежала, и рука Альены лежала рядом с ней и не поднялась. Это была вся правда, которую Совет сегодня получил от дома Кер. Кто запер печника, на этом дубе знали свои и та, что с тростью.
На лестнице мы с ней посчитали: она молчит обо мне, я о ней, и счёт прежний. Печник, выходит, тоже умеет считать. И никто его, между прочим, не просил.
— А до печати? — спросил Никандр.
— До печати брали.
Сарн говорил не домам. Он сидел лицом ко двору, где между деревьями горели костры, и говорил в огонь, как говорил всё: печи слушают лучше людей.
— В Лиаре, у реки. Я там печь перекладывал, за одну ночь: хозяйке к утру топить надо было. Дом над водой, на сваях, сырость снизу, печь дымила, я такие видал. Печь я ей сложил к полуночи, оставалось мостки прибрать. Хозяйка спала. Девчонка её сидела со свечкой, светила мне, потом и она уснула, у тёплого бока, я не будил, пошёл на мостки глину собирать. Пришли тихо. Меня взяли на мостках, с глиной на руках, руки потом три дня оттирал. — Он помолчал. — Не одного взяли. Ещё человек был. Он к двери подошёл, когда меня уже вязали. Его взяли у двери.
Дом над водой.
Айра стояла на ступеньке и слушала, и слова доходили до неё по одному, как тепло от печи, которую только что растопили: не сразу, а потом всё сразу. Дом над водой. В Лиаре-у-Реки. С мостками, где сушили сети, и с длинным столом на кухне, за которым ей ставили миску первой. Один там дом над водой. Она сказала это Ивару через дверь прошлой ночью и сказала домам сегодня днём, списком. А теперь этот дом назвал ей чужой человек, печник, и назвал просто, как адрес.
Печь у них дымила две зимы. Это она помнила не головой, а глазами: их щипало с осени до весны, и Элла всю зиму ругалась на сырость, на сваи и на того, кто эту печь когда-то клал. А потом пришёл печник. Вечером, с мешком глины, молча, и Элла показала ему печь и ушла спать: печники работают ночью, глина ночью лучше берётся. Айра не ушла. Ей было тринадцать, и она села на пол со свечкой, потому что ему надо было светить, а больше некому. За всю ночь он сказал ей два слова: «Держи. Не дрожи». И она держала и не дрожала, хоть свечка к ночи и стала тяжёлой, как полено. Пахло мокрой глиной и старой сажей, он клал кирпич за кирпичом, не глядя на неё, и под утро печь потянула. Первый раз за две зимы. Айра услышала это раньше, чем увидела: печь вздохнула. Потом она уснула у тёплого бока, а утром печника не было, и Элла сказала: приходил, сложил и ушёл, платы не взял, что за люди. Она на него обиделась.
Лица его Айра не запомнила. Никто не запоминал, теперь она знала почему: восемь лет этого лица не помнил никто, а она весной отпирала его своими руками и сегодня вела за руку через весь двор, и не узнала. Узнала руки, в глине, которую не оттереть.
