Стулья скрипнули все разом. Лорды вставали, и дуб под ними говорил каждому своё, и никто не слушал, что.
Двор расходился по-рыночному, в темноте: не сразу, а по краям. Брек сказал Клинку «Клинок ночи не считает, а спать положено», и первый курс ушёл, стуча зубами. Четверо второго курса подняли койку, и Тай не открыла глаз, и половник в изголовье качнулся, как флаг, который сняли с башни. Шайза шла рядом с кочергой, и за ней по снегу тянулась та же чёрная полоса до камня, и по ней, надо думать, утром найдёт дорогу до Корпуса даже слепой.
Спи, Ру. Стучать я сегодня больше не буду. Услышали и так.
Марга собирала своих. Она стояла на крыльце поварни над горой хлеба, которой больше не было, и говорила мельничихе по-свойски:
— Иди. Квашня ждёт.
— Первая или вторая?
— Вторая. Первая мне и самой не понравилась.
Одиннадцать уходили в поварню по одному, как приходили, и дверь за последним закрылась.
Ивара увели: он шёл впереди, без плаща, к галерее, и не оглянулся, а двое вежливых держались в трёх шагах позади. Айра не окликнула.
Осталась ступенька, Кот на ногах и костёр.
Крайний костёр между деревьями горел ярче остальных: кучера подкладывали в него всю ночь, потому что у них, в отличие от Совета, дрова были свои. Один из них, тот, чью карету Тай с матерью вморозили в лёд по ободья, налил из котелка и протянул кружку человеку, который сидел лицом к огню. Протянул и подержал. Человек не взял. Кучер пожал плечами и выпил сам: с этим тут все давно смирились.
Небо над Корпусом посерело. Не рассвело, нет: просто посерело, и первый этаж без окон стал виден целиком, глухой, как днём.
Айра стояла и смотрела на спину у костра. Ей хотелось одного. Ладно, она себе в этом созналась, врать сегодня было нельзя: ей хотелось, чтобы он повернулся. Не встал, не подошёл, не сказал. Повернулся, как поворачивался к пустой карете тогда, в лагере, на одну минуту, когда что-то слушал.
Он не повернулся. Кот на её ногах тоже не шевельнулся: он, похоже, знал это раньше неё.
Всю жизнь я уходила первой, и пропажу никто не замечал. А заметили, выходит. Восемь лет назад, у самой двери.
Только пришёл за мной тот, кого потом переложили. Кирпич тот же. А печи той нет.
Глава 32. Открыть
Глава 32. Открыть
— Пятый, — сказала Тай и спустила ноги с койки.
Айра стояла в дверях с миской и не успела ничего: ни поставить миску, ни сказать «лежи», ни даже решить, что из этого сказать первым. Тай сидела на краю койки, босая, в двух одеялах, которые съехали ей на колени, и глядела на собственные ноги на полу так, как глядят на чужие сани у своей поленницы: чьи, откуда и можно ли брать.
— Лекарь сказал… — начала Айра.
— Лекарь ничего не сказал. Он вообще мало говорит, ты заметила? Значит, когда захочу. — Тай пошевелила пальцами на ногах, по одному, будто проверяла, все ли. — Я захотела. Сегодня. Четыре раза я пробовала, мама считала. Пятый я не пробую. Пятый я встаю. Это разное, ты запомни.
Шайза Руввен стояла к ним спиной и ворошила кочергой угли в печи. Она не обернулась. Кочерга у неё в руке остановилась на секунду, как останавливался черпак в тот вечер, когда Тай не стала есть, и пошла дальше.
— Мама сказала: пусть. — Тай кивнула на спину. — Я сказала: пусть. Так и сошлись. Мы вообще быстро сходимся, когда я права.
Половник она выдернула из тюфяка, где он торчал с суда, перевернула черпаком вверх и опёрлась на него, как на палку. Палка вышла короткая. Тай поглядела на неё, на пол, на свои ноги, согнулась вдвое, опёрлась и встала. Медленно, в два приёма: сначала спина, потом всё остальное. Стоя, она была на голову выше Айры, как всегда, и, кажется, удивилась этому первой.
— Лежачие встают раньше всех, — сообщила она сверху. — Я говорила. Только никто не смотрит. Вот, теперь смотрят.
Медь у неё на скулах была опять медью. Не той, что летом: та горела, а эта только грелась. Но серым медь больше не отливала, и Айра увидела это с порога и промолчала. Скажешь такое вслух, и Тай решит, что ей положено, и потребует добавки. Впрочем, добавки она и так потребует.
— Это что? — Тай посмотрела на миску.
— Пшёнка. С маслом.
— Давай.
Она ела стоя, с половником под мышкой, потом села, потому что стоять и есть одновременно у неё вышло не с первого раза, и ела дальше, а Айра смотрела на это, как на дым над трубой, которая с осени не дымила.
— Ем, — сказала Тай с полным ртом. — Запомни. Ты в тот раз запомнила, что не хочу. Теперь запомни, что хочу. Чтобы было поровну.
За окном ударил колокол, девять. Занятий сегодня, вообще-то, не будет, но колоколу этого никто не сказал. Тай проводила звук глазами, будто он был виден.
— Сегодня же вскрытие.
— Открытие.
— Ну да, открытие. — Она облизала ложку. — А что открывают? Опять ворота?
— Парный Знак. Те два камня, что лежат у Серака под крышкой.
— Это я знаю. Я про них с осени знаю. Мне другого никто не сказал, я лежала: кто открывает и зачем?
Айра села к ней на койку, в ноги, на своё обычное место. Койка была тёплая. Ну, хоть что-то.
— Совет. Ночью у него кончились бумаги, и Дейрус сказал при всех: Совет приехал за вещью. Кер сказала: после четвёртого часа дом Кер выслушает Совет о вещи. Что она скажет сама, не знает никто. Зимой она сказала одно: до суда всё стоит, где стоит, и никто ничего не трогает.
— А ты?
— А меня Дейрус хочет в карету. Он этого не говорит. Он ждёт.
— Я не про карету. Открывать-то кто будет?
— Мы. Он открывается под две руки, его и мою. Больше ни под чьи. Это у нас единственное, чего пока не отняли, и сегодня они на это поглядят.
— И что будет? Если откроете.
— Ивар говорил, один раз, ещё до зимы. Камни сойдутся, и все бирки в стране вспомнят, чьи они и с кем. Не по бумаге Совета. По крови.
Тай подумала, но недолго.
— Значит, надо, чтобы сошлись.
— Тай.
— Что? Я так думаю. Я думаю так же быстро, как жгу, а я, к слову, опять жгу. Немного. — Она положила ладонь Айре на руку, и ладонь была тёплая. Не как у всех: как у Тай. — Ты ему что-нибудь скажешь?
— Кому?
— Не начинай. Когда руки положите. Он скажет одно слово, он всегда одно, а ты доскажи. Только не «вы». Не при Совете «вы», а вообще не «вы».
— Что сказать?
— Не знаю. Я тебе говорю: скажи. Что именно, сама придумаешь. У меня своих слов полно, я ими не делюсь.
Доев, она опустила миску на пол, потому что табурет был далеко, а нагибаться за ним ей сегодня было ещё рано. Поднимать, ясное дело, Айре. Потом Тай поглядела на половник у Айры за поясом.
— Отдай.
— Он у тебя.
— Второй. Тот, которым ты вчера не стучала. Мне сегодня оба нужны: на один опираться, вторым стучать. Ты и без половника громкая, я слышала.
Айра отдала, и половник лёг Тай в руку так, будто она с ним и лежала, и Тай сразу стала выше ещё на полголовы, хотя стояла на месте.
Шайза у печи подложила полено. Она так и не обернулась, но полено легло с первого раза. Против она, выходит, ничего не имела.
— Дейрус там? — спросила Тай.
— Там.
— Который матушке моей почтение передавал. Она, между прочим, до сих пор ждёт.
— Он.
— Тем лучше. — Тай перехватила оба половника черпаками вниз: оружие, которым сегодня не воюют. — Пусть полюбуется. Я, вон, на ногах.
Короб понесли в четвёртом часу.
Серак вынес его из мастерской сам, с двумя вежливыми, потому что госпожа Кер велела: с вещью, а вещь была в его мастерской, и кроме него никто не знал, за какой край её брать. Он взялся за передний. Вежливые взялись за задний, оба, и первый из них сразу стал ступать тяжелее второго и не понимал почему, а Айра понимала: Кот, как-никак, не пушинка.
— Ровно, — велел им Серак. — Не наклонять. Внутри камни, а камни не любят, когда их валяют.
Каменные стражи остались, где стояли. По обе стороны того места, где только что стоял короб, головы прямо, как их поставил осенью Ивар. Они проводили короб до двери лицами, которых у них не было, и дальше не пошли. Стража дома Дейн слушалась теперь перчатки госпожи Кер, а перчатка велела стоять. Айра поглядела на них последний раз и не стала прощаться: с камнем не прощаются, камень никуда не денется.
