Кот ехал на крышке.
Как ехал на крыше кареты и на дровах через озеро: не с ними, а сам по себе, по каким-то своим кошачьим делам. Он сидел, подобрав лапы, мордой вперёд, и глядел на двор, на помост так, будто всё это несли ему, а не короб.
Сиди. Крышку снимут, а ты сиди. Без тебя эту вещь никто не сторожил, кроме тех двоих, а те, вон, остались.
Кот не ответил. Он вообще не отвечал, когда с ним соглашались.
Во дворе на короб смотрели, как на чужой сундук в день заезда: интересно, что внутри, и неловко спросить. Тевр, разумеется, уже принимал ставки на то, что внутри: у поленницы к нему стояла очередь из трёх первокурсников. Короб пронесли через весь двор, мимо поленницы, мимо Корпуса, мимо столба, где Виерна как раз снимала вчерашний лист. Новый лист у неё был в руке. На новом стояло два слова, крупно: «Двор ваш». Больше расписания на сегодня не полагалось, и Виерна повесила лист, поглядела не на короб, а на тех, кто на него глядел, и ушла в Корпус. Стихоплёт в своей нише у ворот сидел с закрытыми глазами, как сидел с приезда Совета, и Айра ему, честно говоря, завидовала.
Серак перешагнул с коробом борт, который сам и сбил, и поставил короб на дуб между тростью и ближней жаровней. Там, где вчера стоял стул с печником. Он отодвинул стул ногой, не глядя.
Совет вышел из гостевого крыла, когда короб уже стоял. Лорды садились на свои гербы, как накануне, с тем же неудовольствием, и глядели на короб, как три лавки на спорный мешок: что в мешке, никто из троих не знает, а спорят. Дейрус встал у своего края дуба, в шапке, в перчатках. Альена поднялась последней и взяла с сукна трость.
Брек строил по курсам, как вчера и позавчера. Айру он поставил во второй ряд, с краю, лицом к ступеньке, и ничего не сказал про пустое место у неё за поясом. Половник он, надо думать, заметил ещё утром, когда тот ушёл к хозяйке.
А потом ряды повернули головы.
От Корпуса шла Тай. Не несли: шла. Сама, ногами, медленно, на два половника, вроде как на две палки, только палки у неё были короткие, и потому шла она согнувшись, будто искала на снегу медяк. Шайза Руввен шла за ней с кочергой, на шаг сзади, и не поддерживала. Снег под ними обеими таял до чёрного камня, как всегда таял под Руввенами. Кочергу она, похоже, с утра из рук так и не выпускала.
У ряда Тай разогнулась. Это стоило ей, было видно, столько же, сколько вчера стоило Клинку донести койку, только несла она себя одна.
— Адептка Ру, — сказал Брек. — Твоё место в середине.
— Знаю. Иду.
И пошла в середину, и второй ряд принял её, не подвинувшись: место в середине было её и вчера, и сегодня. Отт поглядел в лист, нашёл вчерашнюю строку про Тай и дописал.
— Стоя, — сказал он листу.
На стульях это заметили. Дама в лиловом вынула руку из муфты, будто хотела показать на Тай, и не показала: показывать при Совете на живого человека было не по чину. Тай на неё поглядела снизу вверх, обоими глазами, жёлтыми, и дама убрала руку обратно.
Шайза прошла мимо ряда, мимо борта, к белому дереву за помостом и встала у ствола. Как вчера, за спиной у Ивара, в шаге. Ивар не обернулся, и плечи у него на этот раз не шевельнулись: Шайза за спиной была ему сегодня не новость. Айра решила это себе не записывать, у неё и так на сегодня хватало.
Трость опустилась и стукнула.
— Дом Кер слушает Совет о вещи, — сказала Альена.
Дейрус сказал коротко. Он умел и коротко, когда длинно было незачем.
— Совет о вещи сказал вчера. Вещь принадлежит Совету. Совет её увезёт. Всё остальное, что о ней можно сказать, Совет скажет в столице, за закрытой дверью, где вещи и место.
— Дом Дейн, — сказала Альена.
Ивар, как на всё здесь, ответил не ей, а домам.
— Она моя. И не только моя.
Дома поглядели, чья ещё, и нашли: во втором ряду, с краю.
— Дом Кер скажет своё слово о вещи, когда её увидит. — Альена держала трость, не опуская. — Дома тоже. Никто из домов её не видел, и я полагаю, никто не станет говорить о том, чего не видел. Дом Кер ставит домам один вопрос. Открыть?
И повела тростью по стульям, от края к краю.
— Тормар.
— За.
С самого края, не поднимая головы. Тормар хотел одного: чтобы это кончилось, а кончится оно быстрее, если открыть, и это, если честно, было единственное «за», которое Айра поняла целиком.
— Кессельроде.
— За.
Лорд Кессельроде сказал это, глядя не на трость, а вниз, на второй ряд, где стоял его сын. Ладони у него так и лежали на коленях.
— Веллин.
— За, — сказал лорд Веллин из носков Тевра и, кажется, удивился, что его спросили.
Дальше пошло по стульям, и всё было одинаковое: «за», «за», «за», как «здесь» вчера, только вчера так отвечали ряды, а сегодня отвечал Совет. По одному слову, не хором: дома хором не умеют. Айра слушала, и ей было почти смешно.
Явка. Наоборот. С другого края дуба.
— За! — сказали за чертой.
Брук повернул голову. Город стоял, где стоял, с четвёртого часа, и кто именно сказал, было не разобрать: там все выглядели так, будто это сказал сосед. Брук подумал, по обыкновению долго, и подновлять черту не стал: голосовали не на его стороне.
Отт сверял «за» со стульями: сколько стульев, столько «за», и записал, что сходится.
— Дома сказали, — проговорила Альена. — Мастер. Откройте.
Серак снял крышку.
Не сдвинул, а снял: взял за оба края и прислонил ребром к коробу. Кот перешёл с крышки на край короба, устроился там, подобрав лапы, и сел над камнями, над которыми просидел зиму, только теперь без крышки. Первый вежливый поглядел на край короба, где никого не было, и не понял, отчего этот край скрипит.
Внутри лежали два камня.
Айра их видела один раз, давно, и тогда смотрела на них не дольше, чем на чужой товар, за который платят другие. Тёмные, гладкие, с ладонь каждый, без единой грани, из тех, за какие на рынке дали бы медяк и то из вежливости. Нижний лежал на дне, в дубовом гнезде. Верхний висел над ним на двух дубовых упорах, и между ними была щель, в какую прошла бы монета. Ни блеска, ни света, ничего: два камня. Дама в лиловом наклонилась поглядеть и, кажется, ждала другого. Айра, собственно, тоже: такие вещи должны хотя бы светиться.
Серак тоже наклонился. Взял верхний камень одной рукой, снял с упоров и понёс вниз, к нижнему, как крышку на кастрюлю.
Камень не пошёл.
На щели он остановился, будто между камнями лежало стекло. Серак нажал: он был кузнец, силы у него хватало. Камень не сдвинулся ни на волос, и Серак поставил его обратно на упоры и вытер ладонь о фартук.
— Крышку я открыл, — сказал он домам. — А это не крышкой открывается. Верхний камень надо положить на нижний, и он не ложится: я пробовал одной рукой, пробовал двумя, всю зиму. Ложится он только под две руки, и не мои. Чьи, вы вчера слышали.
На стульях молчали. Дейрус смотрел на камни, а не на Серака, и Айра понимала, что он видит. Вещь лежит открытая, при всех, а сложить её могут только двое, и одну из этих двоих он собрался увезти.
— Дома видели, — сказала Альена. — Теперь дом Кер скажет.
Она не повысила голоса. Она никогда его не повышала, и от этого всё, что она говорила, звучало так, будто уже решено.
— Вещь останется под крышкой. Здесь, где лежит, при каменной страже, которая слушается меня. Никто её не увезёт, и никто её не сложит. А об адептке Сол дом Кер своё слово приготовил. Я полагаю, куратор Дейрус собирался спросить, что будет с ней после приговора, и я отвечу раньше, чем он спросит. Адептка Сол будет жива. И будет далеко отсюда. Так далеко, как дом Кер сумеет её увезти. Это слово Кер, и его держат.
Она поглядела на Айру, коротко, как на дело, за которое взялась.
Жива и далеко. Это у Айры уже было: три года, и называлось это улицей. Жива, никому не нужна, и никто не трогает. Госпожа Кер, выходит, хотела для неё того же, чего Айра тогда хотела для себя: чтобы не трогали. Только Айра себе этого больше не хотела, а спрашивать у неё никто не собирался. Ну да, кто бы спрашивал.
