— А как? У нас нет отдельного помещения, — она развела руками, устало.
— Значит, придумаем. Штора, угол, хоть что-нибудь. Главное — отдельно. Я ещё к нему вернусь. Дайте мне папку — буду вести записи сам.
— У нас нет новых карт, — виновато пожала плечами она.
— Тогда дам свою, — сказал Демьян, уже порывшись в кармане.
Он достал блокнот, перевернул на чистую страницу, быстро записал:
«Синицын. День второй. Лихорадка, нач. геморраг. формы. Возможна печёночная фаза. Срочная изоляция. Контактных выявить».
Рядом, на полях, дописал: «Модель соответствует типу ZV-23/B. Сходство с вспышкой в Якутии 2022 — вероятно 78-82%. Мутация ранняя. Репликация быстрая. Спайк-белок не идентифицирован. Требуется…»
Рука замерла в воздухе.
«Требуется что?».
Всё, что было у него — лаборатория, тест-системы, база данных, хоть что-то современное — осталось в 2025. Тут не было ничего, кроме ручки, блокнота, и людей, которые смотрели на него с немым вопросом: «Что делать дальше?»
Он убрал ручку обратно в карман.
— Следующий, — сказал глухо, не оглядываясь.
— Хоть воды попейте, — медсестра протянула стакан, — у вас руки трясутся.
— Потом, — отмахнулся он и пошёл дальше, сквозь запах пота, лекарств и крови. Всё было как в тумане, но в этом тумане появилось хоть что-то, похожее на задачу. Пусть даже в аду.
Он закончил осмотр третьего солдата. Блокнот был почти заполнен: «Клиника совпадает. Температура, петехии на конечностях, слабость. Возможно, мутация в структуре капсида — ускоренная репликация, вариант ZV-23/B? Не исключён переход в воздушно-капельную фазу. Нужно…».
Он осёкся. Почувствовал на себе чужой взгляд. Не пациентов, не сестры.
Повернулся.
У стены стоял мужчина в белом халате, лет под шестьдесят. Лысина блестит под лампой, редкие волосы зачёсаны назад. Лицо неподвижное, почти гипсовое. Седая щетина, твёрдый подбородок. В руках — папка, зажатый между пальцами карандаш. Он смотрел на Демьяна долго, не мигая, словно что-то взвешивал. Потом сделал шаг ближе, не взглянув даже на солдата, чьё запястье всё ещё держал Демьян.
— Товарищ Ларин, — голос у мужчины хриплый, прокуренный, как будто он всю жизнь разговаривал только на холоде. — Можно вас на минуту?
Демьян опустил руку пациента, медленно закрыл блокнот, чувствуя, как под ладонью липнет бумага.
— Да, — коротко.
— Прямо здесь поговорим, — врач подошёл к ржавому столу, постучал по столешнице костяшками. — Без канцелярщины.
Медсестра тоже подошла, всё с той же папкой, всё с тем же уставшим лицом. Встала чуть за спиной Демьяна, будто подстраховывала или ждала команды.
— Вы, значит, писали… — врач поднял седые брови, глядя на блокнот, — про мутацию? И репликацию?
— Да, — Демьян напрягся, — я… анализирую клинику. Есть признаки…
— Мутации? — врач наклонил голову.
— Да. По характеру течения. Быстрота, выраженность симптомов, системность. Похоже, что штамм отличается от известных.
— От какого известного? — прищурился тот.
— Я… не могу сказать точно. Пока, — слова вышли с трудом.
— Понятно, — врач перевёл взгляд на медсестру.
— Слышала, — кивнула она. — И про репликацию тоже.
— Ага, — медленно согласился он, снова уставившись на Демьяна. — Вот вы мне скажите, товарищ доктор: где вы такие слова нахватались?
— В литературе, — голос стал тише.
— В какой?
— В специализированной. Есть новые подходы… по вирусологии… опубликованы…
— Где? В каком журнале?
Демьян замолчал, ощущая, как по спине медленно стекает холодная влага.
— Не вспомню, — выдавил Демьян, сглотнув. — Может, «Вопросы микробиологии»?
— А вы точно врач? — голос стал колючим, резким. — Диплом где?
— В кабинете, у начальства. Мне сказали, он был при мне.
— Угу, — коротко. — А интернатуру вы где проходили?
— В… — он едва не споткнулся на слове, — в Москве.
— В какой клинике?
— Сеченова.
— Кафедра?
Он медленно выдохнул, ощущая, как вопросы проникают глубже, чем ему хотелось бы.
— А вы, простите, кто?
— Я — Пётр Сергеевич Громов. Заместитель начальника по лечебной части. Сорок лет в системе, — он говорил ровно, но под этим тоном пряталась жёсткая, привычная власть. — И вы мне тут рассказываете про какие-то мутации, которых в клинической практике не было и которые вы, простите, «не можете назвать».
— Это наблюдение, не догма, — попытался удержать голос Демьян.
— Наблюдение? — Громов усмехнулся, сухо, не весело. — Тут у нас люди кашляют кровью, а вы пишете в тетрадочку про капсид и номера. Вы с кем обсуждали эти записи?
— Я… — Демьян оглянулся на медсестру, та смотрела в пол, — пока ни с кем. Это черновик.
— А вы знаете, где находитесь?
— Да. В городке.
— В закрытом военном объекте, — Громов кивнул. — Где каждое слово проверяется. А вы — фиксируете неизвестные диагнозы, употребляете термины, которых нет в классификаторе Минздрава. И никто не знает, кто вас, простите, прислал.
— Меня сюда доставили после… инцидента. Я был в «секторе Б». У меня есть документы.
— Я не видел. И никто не видел, — Громов щёлкнул по блокноту. — А это — потенциальный источник паники. Или дезинформации.
— Я не имел цели…
— Да вы вообще, может, и не врач. Может, засланы. Может, провокатор. Или просто психиатрический случай на фоне перегрузки. Мы такое встречали.
— Послушайте, я вижу, как болеют. Я пытаюсь… хоть что-то делать. Это вирус. Новый. Он развивается по…
— Вы сейчас сказали: «новый вирус». — Голос Громова стал тише, но в нём появилась угроза. — Понимаете, что говорите?
— Так это и есть вспышка!
— Никто, кроме вас, такого не утверждает.
— А вы, по-вашему, лечите? Анальгином и левомицетином? — Демьян сжал кулаки.
— Мы работаем с тем, что есть. А не фантазируем.
Тишина. Где-то кашляли. Койка скрипнула, кто-то застонал — всё в той же, глухой палате, где каждый был предоставлен самому себе.
— Ладно, — Пётр Сергеевич вытащил из папки листок, протянул его Демьяну. — Вот график. Вам выделено два часа на осмотр. Без самодеятельности. Карты ведутся строго по форме №003/у. Без выдумок, без терминов из фантастики и без самодельных блокнотов. Вы врач — ведите себя как врач, а не как разведчик.
— Я понял, — коротко ответил Демьян.
— Не понял. Но поймёте, — Громов кивнул, уже уходя, шагал неторопливо, как человек, которому некуда спешить.
Медсестра стояла рядом, медлила, перебирая края своей папки, будто не решалась уйти первой.
— Я… это… — тихо начала она. — Если что, я всё равно помогу. Просто аккуратнее надо. Тут все под колпаком. Даже я.
— Понял, — Демьян выдохнул, глядя ей в глаза. На секунду в этом взгляде мелькнула благодарность.
Он снова повернулся к больному. Солдат лежал, чуть приподняв голову, ловил каждый их жест, каждое слово — будто от этого зависела его жизнь.
Запах хлорки стал гуще, резче, как будто кто-то плеснул её прямо под дверь. Слышались шепоты, скользящие взгляды из‑за занавески. В комнате вдруг повисла та тишина, когда каждый боится двинуться — как перед бурей.
«Я уже не здесь. И меня уже записывают», — подумал Демьян, ловя себя на этом чуждом ощущении.
Дверь распахнулась с резким металлическим лязгом. Стоны по палате стихли — не до конца, но будто все разом затаили дыхание, приподняли головы, насторожились.
Вошёл высокий человек. Молодой, с аккуратной короткой стрижкой, плечи ровные, осанка военная. Белый халат выглажен, блестит, как будто его только что достали из упаковки. Ботинки на твёрдой подошве — шаг тяжёлый, уверенный. В руке — тонкая чёрная папка. Лицо без выражения, ни одной тени на щеках, только взгляд слишком холодный, будто он не видит людей, а только номера и диагнозы.
— Товарищ Ларин, я полагаю? — голос чёткий, будто заранее отрепетированный, с лёгким металлическим отзвуком.
Демьян стоял у койки, блокнот с записями был ещё открыт. Он медленно повернулся, оперся рукой на край стола.
