— Да, — голос глухой, но ровный.
— Я доктор Петров. Главврач объекта, — не протянул руки, не сделал ни одного лишнего движения. — Вы у нас временно. Пока выясняем, кто вы и зачем здесь.
— Меня доставили из сектора Б. Без сознания, — сказал Демьян, глядя ему в глаза.
— Знаем, — отозвался Петров, и в этом слове не было ни сочувствия, ни интереса. — Карточку вам завели. Но, как выясняется, вы уже приступили к работе?
— Я врач, — сказал Демьян. — Здесь вспышка. Люди умирают.
— Врач, — Петров чуть склонил голову, будто что‑то отмечал. — Хорошо. Тогда объясните, — он достал из папки листок, копию демьяновских записей, — что значит «структурная мутация в спайк-белке»? Это по какой у нас методичке?
— Это… гипотеза. Я фиксировал наблюдение, — спокойно, почти медленно.
— Гипотезы у нас утверждаются в ЦК и Минздраве. А не пишутся на коленке карандашом.
— Если ждать указания сверху, — голос Демьяна стал тише, но жёстче, — половина палаты будет мертва к вечеру.
Петров чуть склонил губы, усмехнулся, но в улыбке была холодная ирония, не больше.
— Вы драматизируете, — Петров не моргнул. — Все пациенты под наблюдением. Все получают лечение.
— Какое? Стрептоцид? Анальгин? — голос Демьяна стал грубее, в нём звенела злость.
— А вы что предлагаете? Космический укол? Или, может, машину времени? — Петров шагнул ближе. Между ними осталось меньше метра. Голос звучал спокойно, но в каждом слове слышался вызов. — Ваши записи тревожат коллег. Ваш лексикон… нетипичен. Ваши методы — не согласованы. Вас никто не допускал к лечебной деятельности. Почему вы, — он сделал короткую паузу, — считаете возможным распоряжаться здесь?
— Потому что я вижу, что происходит, — не отступил Демьян. — Это вирус. Не сезонный, не банальный грипп. У него системная картина, скорость. Он мутирует.
— Слово «мутация» в советской клинике употребляется осторожно, — Петров подошёл к столу, взял блокнот, листал страницы. — «Паттерн ZV-23/B», «распространение через сосудистую сеть», «неврологические осложнения»… Что это?
— Это классификация, которую я использовал ранее.
— Где?
— В предыдущем учреждении.
— В каком?
Молчание.
Петров резко захлопнул блокнот, звук отдался в ушах.
— Вы очень странный человек, товарищ Ларин. Очень. Формулировки странные. Поведение странное. Никто не знает, откуда вы. Вас нашли без сознания, без удостоверения. И вы, не пройдя проверку, уже ставите диагнозы, ведёте свои записи, пугаете персонал словами, которых они не слышали даже на конференциях.
— Потому что они не слышали. Потому что мы… отстаём. Потому что вы здесь живёте в изоляции и не видите…
— Что? — Петров резко повернулся, холодно глядя прямо в лицо. — Что мы — тупые? Что вы умнее всех? Что вы пришли спасти советскую медицину от самой себя?
Демьян не отвёл взгляда.
— Нет. Я пришёл, чтобы кто-то выжил.
Петров молчал несколько секунд. Лицо осталось неподвижным, потом он едва улыбнулся — улыбка казалась почти доброй, но в глазах не дрогнуло ничего.
— Тогда работайте. По инструкции. Без самодеятельности. Без ваших… «гипотез».
Он сделал шаг назад, выпрямился, всё так же ровно держась на ногах.
— И запомните, товарищ Ларин: в этом учреждении лечат не по фантазиям, а по приказам.
Петров развернулся, шагнул к двери, каблуки отбили по линолеуму.
— А если приказы ошибочны? — спросил Демьян, не убирая руки с блока записей.
Петров остановился на пороге. Повернул голову, взгляд ледяной, издалека.
— Тогда вы не врач. А провокатор.
Дверь захлопнулась с глухим звуком — словно отсекла его от всего остального мира.
Он остался у койки, скомканный лист с его же записями в руке. Бумага мялась, уголки мокли от пота.
Он смотрел на этот лист, как на приговор.
«Петров… Это же он. Только… моложе. Жестче. До всего. До лаборатории. До лекций. До меня».
Воздух густой, как кисель. Стоны. Кашель, рвущие тишину, тянущий сквозняк с коридора. Всё здесь было чужим и одновременно — неотделимо от него.
Он знал: сейчас за ним будут наблюдать. За каждым жестом, за каждым словом.
Имя Петрова ещё прозвучит. И не раз.
Кашель, хрипы, запах мокроты и пота смешались в вязкий, липкий гул, который не выпускал из себя никого. Демьян стоял у койки, держал руку больного. Пульс — едва улавливался, тонкий, как нитка на разрыв. Температура — выше сорока, ладонь горит. Он приложил фонендоскоп к груди — мембрана дрожала в пальцах, едва не выскальзывала.
Всё, что осталось от медицины — только ощущение, что он не может сделать ровным счётом ничего.
— У него начинается кровавая пена, — медсестра сказала это так тихо, будто боялась потревожить палату. — Второй за утро.
— Изолировать, — выдавил Демьян, чувствуя, как во рту пересохло. — Срочно. Поставьте глюкозу, если осталась. Хоть что-то. Пятёрку.
— Одна банка осталась, — она говорила быстро, как на бегу. — Только на одну капельницу.
Он закрыл глаза, сделал короткий вдох.
— Делайте, — произнёс хрипло. — Капельницу этому. Остальным пока физраствор. Половину дозы, внутримышечно.
Она кивнула, исчезла в дальнем конце палаты. За ней тянулась пауза, полная шорохов, редких стонов и лязга кроватей. Демьян опустился на край койки, на секунду прижал ладонь к глазам. Всё внутри будто сжималось — не от усталости, от бессилия.
В этот момент дверь палаты скрипнула резко, будто кто-то выстрелил холостым в тишину.
Он поднял голову.
В проёме стоял офицер КГБ. Крупный, в форме, с массивной фуражкой, пальто нараспашку, на воротнике блестит пуговица. В правой руке — маленький блокнот, аккуратный, кожаный. Взгляд жёсткий, тяжёлый, не моргающий.
Офицер шагнул внутрь не спеша, как будто точно знал, где остановиться. Не смотрел на койки, не замечал больных. Только на него.
— Товарищ Ларин? — голос резкий, внятный, не громкий, но ни с кем не спутаешь.
Демьян застыл, крепко сжав пальцы на блокноте.
— Да. Я…
— Пройдём немного ближе, — офицер не повысил голоса, но по палате сразу повисла тишина. Даже кашель стал тише, будто все ждали команды.
Он подошёл вплотную. Остановился. Блокнот открылся быстро, движения точные, нервные.
— Фамилия, имя, отчество?
— Ларин. Демьян Юрьевич.
— Дата рождения?
— Десятое августа… — он споткнулся на секунду, — тридцать седьмой.
Офицер не отреагировал, только быстро что-то записал.
— Специализация? — офицер не отрывал глаз от блокнота.
— Врач. Вирусология, — ответил Демьян, стараясь не выдать дрожь в голосе.
— Где обучались?
— Медицинский… Москва. Кафедра микробиологии. Потом распределение.
— Куда?
— …город Тула, — выдохнул он, вспоминая первую попавшуюся строчку из старого диплома.
— Интересное совпадение, — офицер впервые поднял взгляд. — У нас в Туле Ларина такого не числится. Ни в больнице, ни в диспансере, ни в санэпидстанции.
Демьян замолчал. Ладони вспотели, всё внутри сжалось в тонкую нитку.
— А вот в ваших записях, — офицер вытащил сложенный лист, — использованы термины, которых в клинической практике не применяют. «Геномная мутация». «Вариант ZV-23». Это что?
— Это рабочая… терминология. Внутренняя. Так удобнее…
— Где вы её взяли?
— Из литературы. Зарубежной, — быстро сказал он, не успев сдержаться.
Офицер замер, словно стал тяжелее, на секунду перестал даже дышать.
— Зарубежной?
— Методические материалы… В библиотеке института были… — Демьян не мог оторвать глаз от блокнота.
— В какой библиотеке?
— В… в Москве, — выдавил он.
— Название журнала. Фамилия автора. Год.
Он сглотнул, чувствуя, как язык становится вялым, а в ушах нарастает звон.
— Не помню точно, — выдавил Демьян. — По памяти записывал.
— По памяти? — офицер поднял бровь, лицо стало хищнее. — Значит, у вас память лучше, чем у всех инфекционистов вместе взятых. Они, видите ли, ваших терминов не знают. А вы — знаете. Один. И ссылаетесь на неустановленные источники. Это вызывает вопросы.
