— Абсолютно. Даже январь, — кивнул Алексей.
— И ты… ты точно не сон?
— Только если ты не придумал себе уставшего охранника, который жрёт консервы по три раза в день.
Демьян слабо усмехнулся, уголки губ дрогнули.
— Я, значит, в 1965 году…
— Угу, — коротко подтвердил Алексей.
— И ни одного антисептика, ни сканера, ни доступа к базе, — Демьян с трудом выдохнул. — Ни кодов. Только бумага и запах хлорки.
— Добро пожаловать, товарищ доктор, — Алексей развёл руками. — Тут, как ты сам говорил… бюрократическая тяжесть.
В комнате снова стало тихо.
Глава 7: Контактная зона
Пахло хлоркой, мокрой тряпкой и человеческим потом. Воздух стоял неподвижно, давил на виски, как плотно закрытое окно. Было слишком жарко, слишком тесно для того, чтобы дышать полной грудью. Где-то в коридоре гулял сквозняк — но не приносил облегчения, только гонял по комнате пыль, от которой першило в горле и слезились глаза.
Он стоял у первой койки. Пальцы едва заметно подрагивали — не от слабости, а от напряжения, будто вся энергия ушла на то, чтобы не дать дрожи перейти в голос. На простыне лежал солдат. Совсем молодой, почти мальчишка. Лицо мертвенно-бледное, кожа с синевой, губы потрескались и кровоточили в уголках. На переносице запёкшаяся кровь, размазанная неосторожной рукой.
— Тридцать девять и шесть. Второй день, — рядом стояла медсестра, не отводя взгляда от бумажной карты. — Кровь из носа утром пошла. Горло всё красное, мокрота — ржавая. Как и у остальных.
— Сатурация? — спросил Демьян, уже понимая, что вопрос бессмысленный.
— Чего? — она посмотрела с таким удивлением, будто он заговорил на иностранном.
— Пульсоксиметр есть? — он всё равно повторил, скорее по инерции.
Ответа не требовалось: в её глазах — пустота, неуверенность. Будто он попросил дать ему космический модуль.
— У нас ртутный, — она подняла термометр, потрясла его, показывая мутное стекло. — И фонендоскоп. Всё, что есть.
Он кивнул. Опустился ближе к больному, достал из кармана маленький фонарик — единственная вещь, которую удалось сохранить из прежней жизни. Посветил в горло: миндалины отёкшие, слизистая вспухшая, краснота почти неестественная. Лимфатические узлы вздулись, на ощупь горячие.
Положил ладонь на грудную клетку солдата. Дыхание — поверхностное, частое, грудина поднимается рывками. Рёбра будто деревяшки, тугие, не эластичные. Каждый вдох даётся с трудом, будто между лёгкими и воздухом выросла невидимая перегородка.
— Послушаю, — сказал он, уже зная, что услышит.
Взял фонендоскоп — тяжёлый, холодный металл против уха. Мембрана легла на обнажённую грудь солдата. Под пальцами ощущалась жара, как будто внутри тела пряталась печь.
— Вдохни глубже. Дыши… Ещё… Вот так.
Солдат втягивал воздух с трудом, шумно, с хрипом. Слева — бульканье, резкая крепитация, как будто по стеклу водили мокрым пальцем. Справа — почти тишина, только слабый шорох, будто лёгкое перестало жить.
— У него лёгкое заливает, — сухо констатировал Демьян, отстраняясь. — Состояние тяжёлое. Вирусная картина. Похоже на системную диссеминацию.
— Чего? — медсестра хмурилась, глядя на карту.
— Распространение по органам, — коротко объяснил он. — Анализы делали?
— Какие, к чёрту, анализы? — она усмехнулась. — У нас ватные палочки кипятим — вот и все анализы. На мочу максимум. — Она перелистнула листки в карте. — Давление у него вчера было девяносто на шестьдесят. Сегодня не мерили — не успели. Семь человек на одну.
— Семь?
— Сестёр. На отделение. И три врача. Один — нарколог.
— А инфекционист?
— В отпуске. Пока не вернулся. Вы теперь за него.
Он посмотрел на неё молча. Слова не шли. Только в голове эхом гулял один вопрос: «Как этим можно лечить?».
— Я не работал с этим, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я… я специалист по…
— Вы — врач. У нас больше никого нет, — перебила она, уже шагая к следующей койке, не оборачиваясь. — Пойдёмте.
Он пошёл за ней почти машинально. Пол под ногами в пятнах — не просто грязь, а тёмная, въевшаяся кровь, которую пытались стереть, но следы остались. Где-то недавно кого-то рвало — по краю залива тянуло кислым, в углу стоял пустой таз, от которого шёл резкий запах.
Следующий больной был старше — седые волосы, мутный взгляд, худое лицо, тонкая кожа, словно натянутая на кости. Кашлял в кулак — сухо, хрипло, будто горло раздирало изнутри.
— Сколько дней? — спросил он, сжимая в руках карту.
— Пятый, — ответила сестра. — Состояние ухудшилось вчера. Температура держится. Слабость. Мелена. — Она понизила голос, чтобы не слышал пациент. — Чёрная рвота ночью. Один раз.
— Выделения были? — он наклонился ниже.
— Нет. Пока нет.
— Печень пальпировали?
— Жалуется на боль справа, — кивнула она.
Он склонился, осторожно прощупал живот. Под пальцами — плотная, увеличенная печень, реагирует болью на каждое нажатие.
— Гладкая. Увеличена. Болезненна при пальпации, — выдохнул он, не поднимая глаз. — Это… это уже не просто вирус. Это гематогенная форма. Похоже на геморрагическую. Печень страдает.
— У всех начинается одинаково. Горло, жар, кровь, слабость. Потом — кто как. — Она вздохнула, глаза потускнели. — Уже двоих потеряли.
— Трупы… куда вы?
— В изолятор. Там держим. Морга нет. Тут вообще… ничего нет, — сказала она, без эмоций, будто констатируя обычный факт.
Он взял карту. Бумага грубая, чернила расплываются, почерк чужой, местный, строчки неровные: температура, пульс, и короткие пометки — «кашель с кровью», «рвота», «сонливость». Ни одного анализа, ни биохимии, ни маркёров — голая констатация.
Он повернулся к ней, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, чёрное недоверие к реальности.
— Есть гепарин? — спросил он, почти с надеждой, но внутри уже знал ответ.
— Чего? — медсестра смотрела на него с растерянностью.
— Антикоагулянт, — попытался объяснить он, — от свёртывания. Кровь густая, надо разводить.
— Нет. У нас только ношпа, стрептоцид, анальгин… немного левомицетина.
— Левомицетин?! — он едва не засмеялся, но смех вышел глухим, обречённым.
— Больше ничего. Это вам не госпиталь, — она пожала плечами. — Это городок. Склад на замке. Аптечный пункт три недели ничего не получал.
Он огляделся. Солдаты на койках, все как на подбор: одинаковые серые пижамы, бинты, белые лица с испариной на лбу. Лежат неподвижно, только глаза бегают по потолку или закрыты от усталости.
— Это эпидемия, — выдохнул он. — У вас вспышка. И вы…
— Мы делаем, что можем! — она вдруг повысила голос, но не от злости, а от усталости. — А вы только что встали с койки и уже машете руками. Если знаете лучше — говорите. Но не надо орать.
— Я не ору, я… — слова сами запутались. — Я просто вижу, как всё разваливается. И не могу… не могу поверить, что мы в этом. Что я — в этом.
Она подошла ближе, голос стал почти шёпотом:
— Мы все в этом. С прошлой недели. А вы теперь — тоже.
Он снова посмотрел на солдата. Тот открыл глаза — тускло, устало, но осознанно. Их взгляды встретились. В этом взгляде была слабость, но уже не было страха.
— Как фамилия? — спросил Демьян, присев чуть ближе к койке.
— Синицын, товарищ врач, — тихо ответил солдат. Голос сиплый, чуть дрожал, но держался.
— Как себя чувствуешь?
— Херово. Простите, — взгляд упрямый, но в нём уже ни сил, ни злости.
— Где болит?
— Горло, — поморщился Синицын. — Всё висит… дышать тяжело.
— Рвота была?
— Ночью. Не сильно.
— В туалет?
— Да вроде… было. Чёрное шло, — почти шёпотом.
Демьян кивнул, губы сжались в тонкую линию.
— Всё. Лежи. Не вставай, — сказал он, уже разворачиваясь к сестре.
— Я не могу… я слабый, — Синицын попытался приподнять голову, но тут же отпустил, вжимаясь в подушку.
— Это хорошо, — коротко бросил Демьян. — Значит, ничего не испортишь. — Потом повернулся к медсестре: — Его изолировать. Без контакта.
