– Не мучился?
– Не мучился.
Она кивнула.
– Похоронили хорошо?
– На сельском кладбище. С почестями.
– Кто хоронил?
– Его взвод.
– Командир разрешил?
– Да.
– Хорошо.
Она помолчала.
– У него крест есть?
– Деревянный. С табличкой.
– Имя написано.
– Имя написано полностью. Серков Алексей Иванович, год рождения, дата смерти.
– Хорошо.
Чайник закипел. Она встала, разлила по кружкам. Из шкафа достала кусок сахара, расколола его щипчиками на части. Поставила сахарницу на стол.
Мы пили чай. Молча.
Огурцов слышал тоже, и тоже молчал. Только смотрел на неё внимательно, как умел смотреть.
– Подполковник.
– Да.
– У вас тетрадь.
– Тетрадь.
– Сколько имён.
– Около четырёхсот.
Она кивнула.
– И вы ко всем ходите?
– Нет.
– Сколько?
– Алексей первый.
Она смотрела.
– Почему он первый?
Я думал.
– Потому что я был у его могилы. Записал имя, потому что увидел рядом стоящих ребят, которые его помнили. Это в моей тетради не у всех. Чаще я записываю по докладам. У Алексея был другой случай.
– То есть он вам запомнился.
– Запомнился.
– Хорошо.
Помолчали.
– Анна Тимофеевна.
– Да.
– Я хочу одну вещь показать.
– Слушаю.
Я достал тетрадь. Открыл на странице с Серковым. Положил перед ней.
– Здесь его имя.
Она наклонилась. Посмотрела. Долго.
Не плакала. Просто смотрела.
– Хорошо написано.
– Я стараюсь.
– Спасибо.
– Не за что.
Она тронула страницу пальцем. Один раз.
– Подполковник.
– Да.
– Я не плачу, не подумайте. Я уже отплакала. С декабря.
– Знаю.
– Я просто хочу сказать. Я думала, что Алексея забудут. Что от него останется только похоронка в сундуке. А оказывается, у вас в тетради. Это много.
– Это нормально.
– Это много.
Я кивнул.
– Анна Тимофеевна.
– Да.
– Если хотите, я ещё одну вещь сделаю.
– Какую?
– Опишу вам подробнее, как могила выглядит. И где она. Чтобы вы знали место.
– А я смогу туда поехать?
– Сейчас не сможете. Война идёт. После войны, если жива будете, сможете.
– Я доживу.
– Я не сомневаюсь.
Она посмотрела на меня.
– Спасибо, подполковник.
– Не за что.
Помолчала, потом сказала:
– Подполковник.
– Да.
– Я вам про Алексея расскажу. Если можно.
– Можно.
Она встала, пошла к сундуку. Достала свёрток в платке. Развернула. Внутри были вещи. Старая школьная тетрадь, две фотографии, лента от шапки.
– Это его.
– Можно посмотреть?
– Можно.
Я взял тетрадь. Открыл. Это была школьная тетрадь по арифметике, шестой класс. Аккуратные ряды цифр, исписанные карандашом, с пометками учителя красными чернилами. Почерк был мелкий, ровный.
– Алексей хорошо учился.
– Хорошо. Учитель его хвалил. Говорил, в институт поступит, если война не помешает.
– На кого хотел учиться.
– Не знал ещё. Думал, на инженера. Любил книжки про машины.
Я закрыл тетрадь, отдал. Она положила её обратно в свёрток.
– Подполковник.
– Да.
– Я хочу одно знать.
– Слушаю.
– У него в шинели что было.
Я подумал.
– Сейчас уже не помню точно. Что обычно у солдата. Письма из дома, фотография, кисет, нож. Может, ещё что.
– Письма мои дошли.
– До октября сорок третьего, видимо, успели дойти.
– Значит, прочёл.
– Прочёл.
Она кивнула, перевязала свёрток платком. Сел в сундук.
– Спасибо.
– Не за что.
Она помолчала.
– Подполковник. Старшина.
Огурцов поднял глаза.
– Так точно.
– Вы оба женатые?
– Я не женат, – сказал я.
– Я тоже не женат, – сказал Огурцов.
– Почему?
– Не успел.
– Я тоже не успел.
Анна Тимофеевна кивнула.
– Тогда после войны жены́тесь.
– Если получится.
– Получится. Главное войну пройти.
– Главное войну пройти.
Помолчали.
– Подполковник.
– Да.
– Скажу одно. Может, не моё дело, но скажу.
– Скажите.
– У вас лицо как у моего отца было. У него такое же было после первой войны. Не уставшее. Не от работы уставшее. От жизни уставшее.
Я смотрел на неё.
– Анна Тимофеевна.
– Да.
– Это правда.
– Я знаю.
– А ваш отец дожил?
– Дожил до тридцать восьмого года. Умер от лёгких. На германской газом надышался.
– Это много.
– Много. А мать моя умерла рано, в двадцать пятом. От голода тогдашнего. Я с отцом пятнадцать лет жила, до сорока.
– И – что отец говорил?
– Отец немного говорил. Молчал больше. После германской привык молчать.
– Так бывает.
– Так бывает.
Она смотрела на меня внимательно.
– Подполковник.
– Да.
– Вы тоже будете много молчать после войны.
– Видимо, да.
– Это нормально. Я бы вашей жене сказала, если бы была, чтобы не пугалась.
– Скажу сам, если будет жена.
– Скажите.
Огурцов из своего угла:
– Анна Тимофеевна.
– Да.
– Скажу за себя одно.
– Слушаю.
– Я буду рядом с подполковником после войны. Я ему пообещал.
– Это хорошо. Тогда не пропадёт.
– Не пропадёт.
– Старшина.
– Так точно.
– У вас тоже лицо.
– Знаю.
– У вас другое. У вас не от войны.
– А от чего?
– От того, что вы много видите и мало говорите. Это от природы такое.
– Это правда.
– Я угадала?
– Угадали.
Она кивнула. Посмотрела в окно. На дворе уже темнело.
– Поздно. Скоро спать.
– Скоро спать.
Я сидел, смотрел на эту маленькую женщину в платке, и думал, что она увидела во мне больше, чем многие за два с половиной года войны. Она видела не звание, не должность, не легенду. Видела человека, у которого лицо как у её отца после Первой мировой. Это было самое точное наблюдение, которое мне когда‑либо делали о моём состоянии.
И Огурцов тоже был угадан. Не до конца, но в основном.
Анна Тимофеевна была из тех тихих людей в деревнях, которые видели сильно глубже, чем думали о себе сами. У них в избе не было ничего, кроме иконы и фотографии сына, и они угадывали лица проезжих военных как опытные читатели. Это была русская деревенская сила, которую я в той жизни знал по рассказам деда. Сейчас увидел в живую.
– Анна Тимофеевна.
– Да.
– Спасибо за разговор.
– Не за что.
– И за то, что приняли.
– Не за что. Это моё.
– Хорошо.
Я писал ей описание долго.
На листе бумаги, которую достал из планшета. Кравцово, Курская область, Анне Тимофеевне Серковой. Описание могилы её сына: где деревня, как до неё доехать с шоссе, где кладбище, в каком углу могила, кто рядом похоронен из своих. Я добавил, что командир взвода был старший сержант Ходырев и что после войны при возможности он может подтвердить место (Ходырев был жив на момент моего последнего контакта с дивизией, но воевал дальше, и я не мог гарантировать, что он будет жив после войны; этого я ей не написал).
Подписался. Поставил дату. Отдал.
Анна Тимофеевна сложила лист, положила в фотоальбом, который достала из сундука. В альбоме было мало фотографий, две или три. Видимо, она его держала больше для документов, чем для снимков.
– Подполковник.
– Да.
– У меня к вам последняя просьба.
– Слушаю.
– Заночуете у меня.
Я посмотрел на Огурцова. Огурцов чуть кивнул.
– Заночуем.
– Хорошо. Я постелю.
Ночь была тихая.
Она постелила нам в горнице на половиках, сама ушла в боковую комнату. Огурцов лёг сразу. Я лежал, смотрел в потолок.
Думал.
В голове было простое. Я приехал к одной матери одного из четырёхсот. Я не могу так ездить ко всем. Это физически невозможно. Это значит, что у меня в тетради останутся триста девяносто девять, к которым я не доеду.
