– Это – твоя мысль или общая?
– Общая. Из той жизни.
– Понятно.
Игнатов слышал, но молчал – он давно знал, когда я говорю с Огурцовым – он не присутствует. Это была его – деликатность.
– Серёж.
– Да.
– Если Шмыгалёв сломается – что – будем делать?
– Не знаю. Может – поедем к нему.
– Хорошо.
К Конева мы прибыли поздно ночью.
Я не сразу пошёл в штаб – было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу – он был – выжат. Я тоже лёг.
Утром – пошёл к Коневу.
– Конев.
– Ларин.
– Шукшин – умер.
– Знаю.
– Откуда?
– Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.
– Понятно.
– Ваше состояние?
– Рабочее.
– Уверены?
– Уверен.
Конев смотрел.
– Ларин.
– Да.
– Я бы – отпустил вас на неделю. Если нужно.
– Не нужно.
– Уверены?
– Уверен. Работа – отвлекает.
– Это – правда. Я тоже так – после первой смерти близкого.
Я кивнул.
– Конев.
– Да.
– Шукшин в декабре сорок второго – сказал мне одну вещь, которую я запомнил.
– Какую?
– «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»
– Хорошо сказано.
– Шукшин был – внимательный человек.
– Знаю.
Конев помолчал.
– Ларин.
– Да.
– Что у вас – следующее?
Я думал.
– Конев. Я бы – съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.
– Зачем?
– У Иваньковского – сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там – потерь больше всего в фронте. Я ему – нужен.
– Это – личное «нужен» или служебное?
– Личное.
– Тогда – езжайте.
– Спасибо.
– Не за что.
К Иваньковскому мы приехали через два дня.
Иваньковский встретил у штаба. Постарел – как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский – за полгода резко.
– Серёжа.
– Иваньковский.
– Я слышал – Шукшин.
– Шукшин.
– Я знал его – мало. Один раз встречались – в Бекетовке.
– Помню.
– Достойный был.
– Достойный.
Помолчали.
– Серёжа. У меня – тяжёлое.
– Знаю.
– У меня в дивизии – за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это – почти треть.
– Знаю.
– Я устал.
– Знаю.
– Я не умею – больше учиться у тебя. Не потому, что – не доверяю. А потому, что – голова уже не вмещает.
Я смотрел на него.
– Иваньковский.
– Да.
– Я к тебе – не учить приехал.
– А зачем?
– Постоять рядом.
Он смотрел.
– Это – много.
– Это и нужно.
Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский – налил мне чая. Себе – водки. Это было – у него ново. Я знал – Иваньковский раньше пил мало.
– Иваньковский.
– Да.
– Сколько ты пьёшь?
– Один стакан в день. Не больше.
– И – когда?
– Вечером. После сводок.
– Это – началось – когда?
– Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.
– Иваньковский.
– Да.
– Это – путь, который ничем хорошим не кончается.
– Знаю.
– Тогда – почему?
– Потому что без – не сплю.
– А с – спишь?
– Сплю.
– Это – не сон. Это – отключение.
– Знаю.
Я смотрел в чашку с чаем.
– Иваньковский.
– Да.
– Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.
– Слушаю.
– Я в Кострики в октябре – видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это – было – поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов – за всю войну. В тот день.
Иваньковский смотрел.
– И?
– И – если ты – пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои – это не сработает. Они – никуда не денутся. Они – внутри.
– Я знаю.
– Тогда – может, попробуем – другое.
– Что – другое?
– Записать их. По именам.
– Это – твоя тетрадь.
– Моя. Я её – Шмыгалёву не предлагал, потому что – у него Шукшин был и свою писал. У тебя – нет рядом такого человека. Может – я тебе.
Иваньковский подумал.
– Ты сейчас – серьёзно?
– Серьёзно.
– Ты – мою тетрадь – заведёшь?
– Заведу. Имена – твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.
– Это – много.
– У меня – двести девяносто. Плюс – двести девятнадцать от Шукшина. Скоро – пятьсот. Твои – добавятся. Это – нормально.
– Серёжа. Это – необычное предложение.
– Это – единственное, что я могу.
Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.
– Серёжа.
– Да.
– Я подумаю.
– Хорошо. Не торопись.
– Сегодня – я скажу тебе.
– Хорошо.
Он стоял минут пять. Молча. Потом – повернулся.
– Серёжа.
– Да.
– Согласен. Я тебе – продиктую. Сегодня – двадцать имён. Завтра – ещё. По мере того, как – вспомню.
– Хорошо.
– Это – тяжело будет.
– Я знаю.
– И – водку – я брошу. Если – будем – это делать.
– Брось.
Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой – не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь – вспыхнул.
– Всё.
– Всё.
– Спасибо, Серёжа.
– Не за что.
Огурцов – молча из угла:
– Серёж.
– Да.
– Это – на меня тоже работает.
– Знаю.
– Я о Кулике – каждый день думал, последнее время. Сегодня – впервые меньше.
– Хорошо.
Я просидел у Иваньковского три дня.
За эти три дня – записал в свою тетрадь – восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский – диктовал, я писал. Каждое имя – он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была – его исповедь.
К концу третьего дня – Иваньковский был – другой. Не выспавшийся, не отдохнувший – но – что‑то у него внутри встало на место.
– Серёжа.
– Да.
– Я – не знаю, как тебя – благодарить.
– Не нужно благодарить. Это – общая работа.
– Это – больше, чем работа.
– Хорошо.
Он помолчал.
– Серёжа. Ты – что‑то изменил во мне.
– Я ничего не изменил. Ты сам – позволил себе – назвать.
– Это – то же самое.
– Это – не то же самое. Это – твоё. Я просто – слушал.
Иваньковский кивнул.
– Тогда – поедешь?
– Поеду. Через два часа.
– Серёжа.
– Да.
– Дойдём до Берлина – у меня будет – что тебе показать.
– Что?
– Не скажу. Сюрприз.
– Хорошо.
– Только – доживи.
– И ты – доживи.
– Постараюсь.
Я вышел.
Огурцов – у машины.
– Сёма.
– Я.
– Восемьдесят семь имён.
– Знаю. Слышал.
– Это – большая тетрадь будет.
– Большая.
– Завтра – у меня будут – пятьсот.
– Это – не статистика. Это – работа.
– Это – работа.
Огурцов кивнул.
Мы сели в машину. Игнатов завёл. Мы поехали обратно в Дарницу.
За окном – март переходил в апрель. Грязь – высыхала на ветру.
В кармане у меня – лежали:
– обручальное кольцо Шукшина; – записная книжка Шукшина с двумястами девятнадцатью именами; – моя тетрадь с почти четырёхсот именами; – восемьдесят семь имён Иваньковского, переписанные в мою на последних страницах.
И – мысль:
«Я веду – не свою тетрадь. Я веду – тетрадь всех нас, кто помнит.»
Это было – Шукшина мысль, переданная мне через смерть.
И – Иваньковского мысль, переданная мне через жизнь.
Они были – одной мысли.
Это – был март сорок четвёртого.
До Берлина – ещё четырнадцать месяцев.
Я не оборачивался.
Глава 3
В конце марта я попросил Зыкина об одном.
Зыкин сидел в своей приёмной перед кабинетом Конева, пил чай. Я подошёл, сел напротив.
– Зыкин.
– Подполковник.
– У меня просьба.
– Слушаю.
– В моей тетради есть имя. Рядовой Серков Алексей Иванович, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения. Деревня Кравцово, Курская область. Погиб семнадцатого октября сорок третьего года под Кременчугом.
