– Знаю эту тетрадь.
– У него где‑то под Курском мать. Я хочу попасть в Кравцово.
Зыкин кивнул. Не задал ни одного вопроса.
– Когда?
– На следующей неделе. У меня окно.
– Какое расстояние?
– Думаю, четыреста километров от Дарницы.
– Это два дня туда, день там, два обратно. Пять дней.
– Конев меня отпустит на пять дней?
– Сейчас спрошу.
Зыкин встал, постучал в дверь Конева, зашёл. Я ждал в коридоре. Через две минуты он вернулся.
– Подполковник. Конев отпускает.
– Без вопросов?
– Без. Он сказал одну фразу.
– Какую?
– «Если бы ко мне приехал такой, я бы тоже это сделал».
Я смотрел на Зыкина.
– Это он про себя.
– Видимо.
– У Конева погиб кто‑то близкий?
– Сын. В сорок втором. Я не должен был говорить, но раз пошёл такой разговор.
Я молчал.
– Зыкин.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
– Я не знал.
– Никто не знает. Конев не показывает.
Я кивнул. Вышел.
В коридоре думал. Конев со мной год работал, и я ни разу не заметил. У него не было ничего в лице, в голосе, в манерах, что выдавало бы. Он был просто командующий фронтом, ровный, точный, без эмоций. А внутри у него был сын в сорок втором, и он его помнил, и понимал, что значит «попасть в чью‑то деревню к матери».
Это меняло Конева для меня. Не в смысле уважения. В смысле понимания, кто стоит во главе фронта. Человек, который тоже что‑то прятал.
Я нашёл Огурцова в нашем бараке. Он чистил сапоги.
– Сёма.
– Я.
– На следующей неделе едем.
– Куда?
– Деревня Кравцово, Курская область. К матери Серкова.
Огурцов поставил сапог.
– Серков Алексей Иванович, рядовой, погиб семнадцатого октября сорок третьего, под Кременчугом.
– Помнишь?
– Конечно. Я тебе диктовал, когда ты записывал. Молодой был, девятнадцать лет.
– Я был на похоронах.
– Я тоже. Серков лежал у дороги, мы шли мимо. Ты остановился, записал.
– Ты помнишь больше моего.
– У меня цепкая память. Деревенская.
Я сел напротив.
– Сёма. Зачем еду – понимаешь?
– Понимаю.
– Объясни мне, чтобы я понимал.
Огурцов помолчал.
– Серёж. Ты ведёшь тетрадь два с половиной года. Имена в ней лежат, никто их не видит, кроме тебя и меня. А у каждого имени где‑то есть мать или отец, или жена, или дети. Они получили похоронку, в которой написано «пал смертью храбрых», и больше ничего. Ни как, ни где, ни рядом ли был кто‑то знакомый.
– И?
– И ты можешь к одной приехать. Сказать, как было. Это много.
– Только к одной из четырёхсот.
– Одна из четырёхсот лучше, чем ноль. Шукшин сказал то же словами другими.
Я кивнул.
– Сёма.
– Я.
– Со мной поедешь?
– Со мной.
– Я не как приказ.
– Я и не как подчинённый.
Выехали третьего апреля.
Это был уже не март, как я планировал, а апрель. Конев попросил остаться ещё на четыре дня по операции. Я остался.
Игнатов вёл. Огурцов сидел рядом со мной. Дорога шла на восток, через освобождённую Украину, через Сумскую область, в Курскую. Через те места, где год назад шли бои за выход к Курской дуге, в которых Серков, видимо, был жив.
Я смотрел в окно. Дорога была обычная, для апреля сорок четвёртого. Чёрная земля, кое‑где зелень пробивалась. Деревни проезжали разные. Одни целые, одни обгоревшие, одни ещё стоящие, но с заметно меньшим числом жителей. Жителей считал я по дыму из труб. По дыму всегда было видно, как живёт село.
К вечеру первого дня дошли до Сумской области. Заночевали в селе Бутурлино у крестьянки, к которой нас определил по разнарядке местный начальник тыла. Хозяйка была старуха лет семидесяти, муж умер до войны, сын был в армии где‑то под Кёнигсбергом, дочь жила в соседнем селе.
Огурцов с хозяйкой разговорился сразу. Они говорили час, пока я разбирал бумаги в углу. Я слышал краем уха про корову, про сено, про то, как немцы стояли в её избе шесть месяцев и старший лейтенант был неплохой, но младший лейтенант был плохой. Про то, как старший лейтенант просил у неё молоко за деньги, а младший просто брал.
Огурцов слушал, кивал. Иногда задавал вопрос, чтобы хозяйка продолжила.
Когда мы легли, я сказал:
– Сёма.
– Я.
– Ты её разговорил.
– Она сама разговорилась. У неё давно никто не слушал.
– Это твой талант.
– Это не талант. Это деревенское.
– Ты три года в армии, и оно у тебя осталось.
– Не уходит. Это, видимо, навсегда.
– Хорошо.
– Серёж.
– Да.
– Завтра доедем за день, если дорога не подведёт.
– Если не подведёт.
– Подведёт. Тут грязь хуже наших.
– Тогда заночуем где‑то посередине.
– Заночуем.
Подвело. К Кравцово мы доехали только к вечеру второго дня.
Деревня была обычная для Курской области. Дворов пятьдесят, выстроены в одну длинную улицу вдоль балки, с прудом в нижней части. Половина изб целые, половина с разной степенью повреждения. Курская дуга прошла рядом, но не через саму Кравцово. Серков, видимо, ушёл из этой деревни ещё до Курска, в сорок втором или раньше.
Игнатов остановился у первой избы. Я вышел спросить.
Из калитки вышла женщина лет сорока, с платком на голове, в длинной юбке. Посмотрела на нас без удивления, как смотрят люди, которые много раз видели приезжих военных.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, товарищ командир.
– Я ищу мать рядового Серкова Алексея Ивановича.
Женщина помолчала.
– Это Анна Тимофеевна.
– Жива?
– Жива. Третья изба от пруда, по правой стороне. На крыше железо.
– Спасибо.
– Не за что.
Я вернулся в машину.
– Сёма. Анна Тимофеевна. Третья изба от пруда.
– Едем.
Подъехали к избе. Двор был чистый, маленький. Корова в загоне, две курицы во дворе, поленница у стены. Дом старый, бревенчатый, но крыша новая, железная.
Я вышел. Огурцов тоже. Игнатов остался в машине.
Я постучал.
Дверь открыла маленькая женщина, лет шестидесяти пяти, в платке, с морщинистым лицом. Глаза у неё были спокойные. Это были глаза человека, который уже всё пережил и больше не боится.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
– Анна Тимофеевна?
– Да.
– Я подполковник Ларин. Это старшина Огурцов. Можем войти?
Она посмотрела на меня внимательно.
– По Алексею.
– По Алексею.
– Заходите.
Изба была маленькая. Печь, стол, две лавки, в углу икона. Над лавкой фотография на стене. Я сразу её увидел. Молодой парень в форме, фуражка набекрень. Серков перед уходом в армию.
Анна Тимофеевна указала нам на лавку.
– Садитесь.
Мы сели.
– Чай заварю.
– Не беспокойтесь.
– Я заварю.
Она поставила чайник на печь. Достала из шкафа три кружки, поставила на стол. Села на табурет напротив.
И смотрела.
Не спрашивала ничего. Ждала.
Я сказал:
– Анна Тимофеевна. Я приехал, чтобы рассказать, как погиб ваш сын.
Она кивнула. Молча.
– Я с ним лично знаком не был. Но я его записал в свою тетрадь, и я был у могилы.
– У какой?
– У сельского кладбища возле деревни Малая Криничка, под Кременчугом. Это Полтавская область. Сейчас наша.
– Когда?
– Семнадцатое октября сорок третьего.
– У меня похоронка пришла в декабре.
– Долго шла.
– Долго.
Она смотрела на свои руки.
– Подполковник.
– Да.
– Как он погиб.
Я подумал.
В тетради у меня было записано коротко. «Серков А. И., рядовой, разведвзвод третьего батальона, погиб при выходе из боя, осколочное в голову». Я помнил его. Помнил, как он лежал у дороги, накрытый шинелью. Я тогда остановился, потому что батальонный связной сказал «свой парень был, разведчик». Я записал. Это всё, что я помнил тогда. Но за полгода у меня в голове сложилась картина, не из памяти, а из того, что я знал о таких ребятах.
– Анна Тимофеевна. Он шёл в разведке. Группа возвращалась с задания, и попала под немецкий обстрел. Минометы. Один осколок попал в голову. Он умер сразу.
