– Видимо.
Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё – Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.
– Ларин. Жене Шукшина – лично сообщишь?
– Лично. У меня будет – повод в Москву в этом году.
– Какой?
– Не знаю ещё. Но – будет.
– Хорошо. Это – кольцо. Потом ей передашь.
Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман – рядом с уже своей записной книжкой.
– Шмыгалёв.
– Да.
– Я завтра увезу записную книжку Шукшина.
– Возьми.
– И – про похороны – когда?
– Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.
– Я буду.
– Хорошо.
На похоронах было – около тридцати человек.
Шмыгалёв, его новый начальник штаба – полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я – с Огурцовым. Дёмин – приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была – четырёх часов в одну сторону). Тарасов – приехал с Дёминым.
Когда я увидел Дёмина – мы обнялись. Не как Бережной в июне – а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.
– Дёмин.
– Серёж.
– Спасибо, что доехал.
– Не за что.
– Полковник.
– Полковник. С декабря.
– Знаю.
Тарасов стоял рядом – тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.
– Тарасов.
– Подполковник.
– Полковник. С января.
– Сегодня – впервые узнал.
– Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.
– Хорошо. Поздравляю.
– Спасибо.
– Не за что.
Я смотрел на двоих своих – теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин – рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов – лейтенант, ранили под Петрово, дальше – рос. Сейчас – оба на одном уровне со мной по званию.
Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.
Они стояли – рядом. И – это было – главное.
Похороны – короткие, по‑фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка – старичок, выживший немецкую оккупацию, – прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:
– Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.
Все молчали. Потом – троекратный залп из автоматов. Дань уважения.
Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.
Внутри сказал – себе:
«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя – твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал – много. Спасибо.»
Открыл глаза. Отошёл.
Огурцов был – рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом – снял.
– Сёма.
– Я.
– Тридцатый.
– Тридцатый.
Дёмин подошёл с другой стороны.
– Серёж.
– Дёмин.
– Ты – выглядишь – усталым.
– Знаю.
– Не сильно – но видно.
– У меня сейчас – другая работа. Меньше физически, но – голова.
– Знаю. По телеграммам.
– Ты получаешь мои телеграммы?
– Иногда. Я – Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.
– Не знал.
– Я не докладывал. Просто – мы держим связь.
Я кивнул.
– Дёмин.
– Да.
– Ты – в первой линии?
– В первой. Полк моего фронта – на острие.
– Береги себя.
– Берегу.
– Не «берегу» – серьёзно.
– Я серьёзно.
– Хорошо.
Помолчали. Дёмин – посмотрел на Тарасова.
– Тарасов.
– Да.
– Скажи Ларину – то, о чём мы говорили в машине.
Тарасов помолчал.
– Серёж.
– Да.
– Мы с Дёминым – рассчитываем на тебя – после войны.
– В каком смысле?
– В том, что – после войны мы трое – соберёмся. У кого‑нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.
Я смотрел на них.
– Тарасов.
– Да.
– Я – пока не знаю, что я буду делать после войны.
– Я знаю. Ты не знаешь. Но – мы – будем тебе писать. И ждать.
– Я тоже буду.
– Тогда – договорились.
– Договорились.
Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.
Мы стояли – трое, у могилы Шукшина. Огурцов – рядом, чуть в стороне, как всегда.
– Серёж.
– Да.
– Тогда – мы поедем.
– Когда?
– Сейчас. У меня – обратно четыре часа на машине. И – операция через неделю.
– Какая операция?
– Не могу – служебно. Скоро узнаешь.
– Знаю – что не можешь.
– Серёж.
– Да.
– До встречи.
– До встречи.
Мы обнялись – все трое. И – Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов – подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.
– Дёмин.
– Да.
– Ты – Огурцову – попрощайся.
Дёмин обнял Огурцова отдельно.
– Сёма.
– Дёмин.
– Береги себя.
– Берегу. И тебя – берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.
– Знаю.
– И – Тарасова.
– Знаю.
– Тогда – счастливо.
– Счастливо.
Они уехали. Машина – старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.
– Сёма.
– Да.
– Они оба – в первой линии.
– Знаю.
– Это – может быть.
– Может быть.
– Я не спрашиваю – что будет.
– Не спрашивай.
– Не буду.
Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.
В машине – я молчал. Огурцов – тоже. Игнатов – за рулём, как всегда.
К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы – ещё пять часов. Дорога – расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно – не торопил.
– Серёж.
– Да.
– Я открою.
– Что?
Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.
– Двести девятнадцать имён.
– Шукшин не врал.
– Не врал.
– Прочти – последние.
Огурцов прочитал. Последняя запись – десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был – обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом – пометка «при освобождении Умани».
– Сёма.
– Да.
– Шукшин – до последнего записывал.
– До последнего.
– Это – наш стиль.
– Наш стиль.
– Это, видимо, – я научил Шукшина.
– Не научил. Он – сам пришёл.
– Откуда знаешь?
– Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал – он не из тех, кто впервые видит. Он – узнавал.
Я кивнул.
– Тогда – мы оба пришли к этому, не зная – друг друга.
– Это – и есть метод.
– Это и есть метод.
Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман – рядом с обручальным кольцом Шукшина.
– Серёж.
– Да.
– Сегодня – много за один день.
– Много.
– Знаешь – что главное?
– Что?
– Главное – что Шукшин – спокойно ушёл. У него – было всё.
– Что – всё?
– Жена в Москве. Близкий командир рядом – Шмыгалёв. Тетрадь – двести девятнадцать имён. И – тот, кому он мог передать тетрадь. Это – ты.
– Это – много.
– Это – всё.
– Это всё.
Я смотрел в окно. Дорога – серая, мокрая. По обочинам – поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.
– Сёма.
– Да.
– Я в Кубышево – когда позовёшь – приеду.
– Знаю.
– У меня в голове – твой адрес.
– Я не давал тебе адрес.
– У Зыкина есть. Я попрошу.
– Хорошо.
Огурцов помолчал.
– Серёж.
– Да.
– Я тебе – что‑то скажу.
– Слушаю.
– Мы – в этой работе – стали как братья. Я в Кубышево – это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас – повторяю. Для подтверждения.
– Сёма.
– Я.
– Я не повторял с декабря.
– Знаю.
– Подтверждаю.
– Хорошо.
Помолчали.
– Сёма.
– Да.
– Шмыгалёв – может не пережить войну.
– Почему?
– Я видел – он постарел сильно. И – Шукшин был ему – близкий. После Шукшина – будет тяжелее.
– Шмыгалёв – крепкий.
– Все крепкие – пока есть, на ком опираться. Когда – главная опора уходит, и крепкий ломается.
