– Калюжный.
– Да, товарищ генерал армии.
– Какие у нас потери от грязи?
– В технике – нечем мерить. Не «потери», но – застряло около двадцати процентов транспорта.
– Это много.
– Это много.
– Ларин.
– Да.
– Ваше мнение?
Я думал.
– Конев. Грязь – естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но – мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас – март и половина апреля на подготовку. Если за это время – переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее – потом ударим, и Манштейн не успеет.
– Это – план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.
– Тогда – у вас с Ватутиным – одна голова.
– Голов – две, мысль – одна. Это бывает у работающих рядом.
Я кивнул.
Конев – впервые за весь день – улыбнулся коротко. Это значило – настроение у него относительно ровное. Корсунь‑Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь – оперативная победа фронта в его жизни. Конев был – на крыле.
– Ларин.
– Да.
– Сегодня – телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.
– Да.
– Шукшин – слёг.
Я смотрел на него.
– Слёг – в каком смысле?
– Тиф.
Я молчал.
– Сейчас – в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет – «может не выздороветь».
Я кивнул.
– Конев.
– Да.
– Я бы хотел – съездить.
– Знаю. Я и сам – собирался предложить.
– Когда?
– Завтра. Я отпускаю – на трое суток.
– Спасибо.
– Не за что.
Конев помолчал.
– Ларин.
– Да.
– Тиф – не быстро. Если не повезёт – три‑четыре недели. Если – повезёт – месяц с выздоровлением. Не знаем.
– Знаю.
– Хорошего – мало.
– Знаю.
Я вышел.
В коридоре – Огурцов. У окна, как всегда.
– Серёж.
– Я.
– Шукшин.
– Откуда знаешь?
– Зыкин сказал. Только что.
– Едем завтра.
– Знаю.
– На трое суток.
– Шукшин в санбате?
– В санбате.
– Я с тобой пойду.
– Иди.
К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.
Дивизия стояла под Уманью – украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была – особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.
Шмыгалёв вышел встречать сам – я не ожидал. Генерал‑лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.
– Ларин.
– Шмыгалёв.
Мы пожали руки. Шмыгалёв – постарел. За полгода – заметно постарел.
– Как Шукшин?
– Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит – «или сегодня‑завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».
– То есть – неопределённо.
– Неопределённо.
– Я могу – к нему?
– Можешь. Я туда тоже захожу – каждый день.
– Сейчас?
– Сейчас.
Мы пошли. Огурцов – с нами.
Санбат – большая изба на окраине деревни. Внутри – десять коек, на восьми – больные. Шукшин – в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой – табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.
Я сел на табурет. Огурцов – рядом, на скамье. Шмыгалёв – у двери, не сел.
Шукшин дышал – коротко, неглубоко. Лицо – жёлтое, ввалившиеся щёки. Глаза закрыты. Под одеялом – он казался – меньше, чем я его помнил.
– Полковник Шукшин.
Не ответил.
– Это – Ларин. Подполковник Ларин. Приехал – увидеть вас.
Шукшин шевельнул веками. Едва‑едва. Глаз не открыл.
– Я слышу, – сказал он. Голос – тихий, как будто издалека.
– Хорошо.
– Подполковник Ларин.
– Да.
– Я рад.
– Я тоже.
Помолчали. Шукшин – собирался с силами для каждой фразы.
– Подполковник.
– Да.
– Я – может, не выйду.
– Знаю.
– Если – не выйду.
– Слушаю.
– Я в декабре сорок второго – взял у вас тетрадь в руки. Помните?
– Помню.
– Сорок одно имя было.
– Сейчас – около трёхсот.
– Я думал – об этом часто.
– О чём?
– О том, что вы их – помните. Каждого. Это – редко.
Я молчал.
– Я тоже – стараюсь помнить. У меня – свой блокнот. У командиров штаба свои тетради. У всех, кто видит – свои.
– Знаю.
– Но вы – первый, кого я видел, кто это – записывает руками. Не считает «потери», а – записывает имена.
– Это – мой принцип.
– Это – правильный принцип.
Шукшин закашлялся. Тихо, но – больно – было слышно.
– Подполковник.
– Да.
– Если умру – у меня в кармане шинели – записная книжка. Возьмите. Там – мои имена. С июня сорок первого.
– Возьму.
– И – занесите в свою тетрадь.
– Занесу.
– Чтобы – они не пропали.
– Чтобы не пропали.
Шукшин закрыл глаза. Снова – тяжело.
– Подполковник.
– Да.
– Я – устал.
– Отдыхайте.
– Подождите минуту.
– Жду.
Он лежал, дышал. Я ждал.
– Подполковник.
– Да.
– Я хочу – сказать одну вещь.
– Слушаю.
– Я в декабре сорок второго первый раз – увидел вас. Я тогда подумал – «этот человек – больше, чем выглядит». Я никогда – не спросил, в каком смысле. Я и не спрашиваю.
– Знаю.
– Я просто – рад был – что вы – у нас были.
– Шукшин.
– Да.
– Я тоже – был рад.
– Спасибо.
– Не за что.
Шукшин помолчал.
– Подполковник.
– Да.
– У моей жены – адрес. В Москве. В шинели, в нагрудном кармане. Сообщите ей. Если – что.
– Сообщу.
– Скажите – спокойно ушёл.
– Скажу.
– Хорошо.
Он закрыл глаза. Снова – задремал, но не во сне, а – в полузабытьи.
Я сидел минуту. Потом – тихо встал.
– Шукшин.
Он не ответил.
Я подошёл к двери. Огурцов и Шмыгалёв вышли первыми. Я – за ними.
В коридоре – у дверей санбата – Шмыгалёв сказал:
– Ларин.
– Да.
– Я последние десять минут – почти не дышал.
– Знаю.
– Шукшин – много слов потратил. Это для него – много.
– Знаю.
– Это значит – он понимал, что – последние.
– Видимо, да.
– Подполковник.
– Да.
– Шукшин был – мой самый близкий человек в дивизии. Я – не знаю, как буду без него.
– Знаю.
– Прости, что говорю – тебе.
– Не за что.
Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было – редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но – сейчас нужно.
– Шмыгалёв.
– Да.
– Я тебе – на этой неделе ещё телеграфирую.
– Хорошо.
– А Дёмин – где?
– На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.
– Здоровый?
– Здоровый.
– Хорошо.
– Корнилов – в строю?
– В строю.
– Тарасов?
– Тарасов – у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.
– Хорошо.
– Гаранин – в звании генерал‑майор. Командир дивизии. Не моей – соседней, та же армия.
– Все живы.
– Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и – может быть – Шукшина.
– Может быть.
Шукшин умер в ту же ночь.
Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал – лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.
– Ларин.
– Знаю.
– Без слов.
– Без слов.
Шмыгалёв сел на край моей койки.
– В три ночи.
– Знаю – кризис всегда между двумя и четырьмя.
– Это – обычно?
– Обычно.
– Я был у него.
– Сам?
– Сам. Не отходил с вечера.
– Хорошо, что был.
– Он – в последний час – был в сознании.
– Что сказал?
Шмыгалёв подумал.
– Сказал – «передайте Ларину, что в записной книжке – двести девятнадцать имён».
Я смотрел на него.
– Это – последние слова Шукшина?
– Не последние. Последние – он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.
– А – «передайте Ларину» – было звуком?
– Было звуком.
Я кивнул.
– Тогда – это последняя его служебная фраза.
