Он сел. И просто сидел. С листом в руках. Молчал. Только губы шевелились.
— Они не хотят остановить вирус. Они хотят обвинить. Чтобы был виноватый. Чтобы был пример. А я подхожу. Я чужой. Я не пил с ними в курилке. Я не стучу. Я спрашиваю слишком много. Всё. Подхожу, — сказал он.
Он положил бумагу. Погладил рукой по столу, медленно. Затем снова глянул на окно.
И сказал себе почти беззвучно:
— Теперь всё. Я теперь не доктор. Я теперь бумага. Бумага с подписью, которую не писал.
Глава 13: Арест
Тусклый свет лампы дрожал над длинным столом, отбрасывая неровные тени на потрескавшиеся стены. Сукно на столе было вытерто до дыр в местах, где обычно опирались локти. В воздухе витали запахи табачного дыма, старой пыли, пота и влажной бумаги. Сквозняк, едва ощутимый, заставлял лампу качаться, создавая впечатление, что она вот-вот сорвётся с потолка.
Демьян сидел в конце стола, ближе к стене, прислонившись к холодной штукатурке. Слева от него находился невзрачный терапевт с жёлтыми от папирос пальцами, который нервно теребил ручку. Справа расположился военный с лицом, неподвижным, как замок. Петров занимал центральное место за столом, рядом с офицером особого отдела, прямо под портретом Ленина, висевшим на стене.
— Товарищи, — начал Петров, облокотившись на край стола и слегка подавшись вперёд. — По итогам лабораторного анализа и динамики симптоматики, которую я отслеживаю с первого дня, мы пришли к выводу, что имеем дело не с обычной пневмонией.
Демьян слегка подался вперёд, напряжённо вслушиваясь в слова Петрова.
— Что значит «мы»? — спросил он, стараясь сдержать раздражение в голосе.
— Прошу не перебивать, — холодно оборвал его Петров и продолжил, повысив голос. — Вероятнее всего, это вирусная геморрагическая форма. Симптомы нетипичны: петехии, быстрый спад тромбоцитов, внутренние кровоизлияния. Всё это указывает на специфическую природу возбудителя.
— Откуда такой вывод? — хрипло спросил терапевт, сидевший слева. — У нас нет ни оборудования, ни возможностей для подтверждения диагноза.
— Эмпирический метод, — ответил Петров, гордо подняв подбородок. — Полевые наблюдения позволяют нам, советским врачам, работать в условиях, где буржуазная медицина теряется. Именно поэтому я предложил карантин и отдельную зону изоляции для военных с симптомами. Инициатива была поддержана коллегами, мной лично передана главврачу и офицеру управления.
«Передана? Какая передана? Это моя идея. Он украл её слово в слово. Я говорил это вчера ночью. Даже про тромбоциты», — подумал Демьян, чувствуя, как внутри закипает гнев.
— Простите, — сказал он чуть громче, стараясь сохранить спокойствие. — Я должен уточнить. Предложение о карантине я выдвигал три дня назад на совещании в лаборатории.
Головы присутствующих повернулись к нему. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.
Петров посмотрел на Демьяна и улыбнулся уголком рта, не теряя уверенности.
— Товарищ Ларин, вы, конечно, предложили многое. В том числе спорные идеи. Никто не отрицает вашей активности. Но это коллективная работа. Я лишь систематизировал ваши мысли, — сказал он.
— Систематизировал? — Демьян встал, не в силах сдержаться. — Вы присвоили мои слова.
— Товарищ Ларин, присядьте, — резко сказал военный, сидевший справа. — Здесь не место для сцен.
— Простите, — Демьян понизил голос, но не сел. — Но в отчёте на моём столе стоит подпись Петрова, а не моя. Ни одного упоминания о том, кто на самом деле предложил карантин.
— Вы хотите сказать, — вмешался офицер с особым значком на форме, — что ваш коллега сознательно присвоил ваши данные? — спросил он, прищурившись.
— Я хочу сказать, что без искажений фактов мы бы сейчас не обсуждали вирус, как будто это исключительно гипотеза Петрова, — ответил Демьян.
Петров вздохнул и подался вперёд, сохраняя спокойный тон.
— Товарищ Ларин, я понимаю, вы устали. Много работали. Но у нас нет времени на авторские споры. Мы боремся с угрозой. Кстати, ваши предложения часто носили нестандартный, местами паникёрский характер. Коллективная фильтрация — нормальная процедура. Это медицина, а не кружок фантастов, — сказал он.
«Он вбил гвоздь. Он официально назвал мои слова паникёрством. Это капкан», — подумал Демьян, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Всё ясно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я просто хотел, чтобы это было зафиксировано. Ничего больше.
— Зафиксировано будет то, что сочтёт нужным комиссия, — отчеканил военный. — Присядьте. Без лишних эмоций.
— Конечно, — ответил Демьян.
Он сел. Терапевт рядом кашлянул в кулак и слегка отодвинулся. Кто-то делал вид, что пишет. Кто-то притворялся, что слушает. Портрет Ленина над головой Петрова, казалось, смотрел с едва заметной ухмылкой.
«Они ничего не скажут. Все видят. Все молчат. Потому что знают, чем заканчивает тот, кто встаёт не по команде», — подумал Демьян.
Петров продолжал говорить, теперь уже уверенным и спокойным тоном, словно никакого конфликта не было:
— Мы уже начали подготовку к перепрофилированию палаты №4 и бокса №2. По моей инструкции мы усилим изоляцию. Также по моей инициативе будет начата работа с военными эпидемиологами. Все результаты передаются наверх, — сказал он.
«По моей инструкции. По моей инициативе. Он даже не моргает», — подумал Демьян, стиснув зубы.
— Прекрасно, — сказал офицер. — Именно такой подход нам нужен. Чёткий. Без суеты. Благодарим, доктор Петров.
Один за другим врачи закивали. Кто-то — вяло. Кто-то — с одобрением, будто всё уже давно решили.
Демьян смотрел на стол, не поднимая глаз.
Под сукном, на бёдрах, его пальцы дрожали. Он медленно сжал кулаки, стараясь, чтобы никто не заметил.
«Больше ни слова. Ни одной идеи. Ни одного шага без плана. Никому не верь. Никому не показывай. Никогда», — подумал он.
— Ларин, у вас будет возможность высказаться после, — прозвучал голос в конце, вежливый и мёртвый.
Демьян даже не кивнул. Он смотрел в пятно света от лампы.
Лампа качнулась под сквозняком, и в комнате снова воцарилась тишина.
Половицы скрипнули под ногами. Демьян шагал медленно, словно боялся издать лишний звук. Коридор казался бесконечным, с облупленными стенами, мутным светом и запахом, от которого першило в горле. Хлорка, пыль, табак, чужие тела и страх пропитывали воздух.
В конце коридора, у двери перевязочной, он заметил Анну.
Она стояла боком, держа в руках поднос с двумя шприцами, ваткой и пузырьком. Её пальцы слегка дрожали, ногти были коротко обрезаны. Она смотрела в сторону, будто кого-то ждала, но явно не его.
— Анна, — позвал Демьян.
Она вздрогнула и повернулась не сразу. Затем быстро посмотрела на него, натянув дежурную улыбку, которая не коснулась её глаз.
— Здравствуйте, доктор Ларин, — сказала она.
— Где ты была? — спросил он.
— Я работала, — ответила она, слегка наклонив голову, словно прячась за подносом. — В шестой палате была лихорадка.
— Лихорадка была вчера, — сказал Демьян. — Сегодня было совещание. Ты знала. Я ждал тебя.
— Демьян, — она оглянулась, проверяя, не слышит ли кто-то. — Сейчас не время. У меня процедуры. Это правда.
Он подошёл ближе, всего на шаг, так, что поднос почти касался его груди.
— Ты знала, что Петров, — начал он, — ты знала, да?
— Я не, — она сжала губы. — Это не моё дело. Я не присутствовала. Мне никто ничего не говорил.
— Ты знала, — перебил он. — Ты слышала раньше. Я говорил тебе про тромбоциты, про карантин. Ты слушала. Ты согласилась.
— Я ничего не подписывала, — сказала она. — Демьян, не надо.
— Не надо что? — спросил он.
— Вот этого. Сейчас. Здесь. Разговора. Его не должно быть, — ответила она.
— Почему? — спросил Демьян.
— Потому что коридор. Потому что люди. Потому что кто-то уже спрашивал про тебя. Вчера или позавчера. Я не помню, — сказала она.
