Ничего не нашли.
«Танцуйте, танцуйте, мои дурачки, танцуйте в масках из самих себя», — мысленно напевал лисенок, через все ту же нору выбираясь из поместья, пока стража гонялась за иллюзией.
Иллюзии. Эта сила была с ним столько времени, что казалось, стала родной. Простые иллюзии, воздействующие на органы чувств, были магией, что доступна двухвостым лисам. Сейчас, вернув себе один из потерянных хвостов, Демон-Лис чувствовал себя так, будто вновь встретил старого друга.
Против своей воли он оглянулся через плечо. Люди говорили, что никакой иллюзией, никакой сменой обличья не может волшебная лиса замаскировать свои хвосты, — и по этому признаку её всегда можно опознать. Ичэнь прекрасно знал об этом.
Он эту байку сам придумал.
В действительности все хвосты становились видимыми лишь тогда, когда колдовская сила использовалась по полной. В остальное время было их столько, сколько и должно быть от природы, — один хвост в лисьем обличье и ни одного в человеческом. Сейчас Ичэнь не просто не использовал всей силы двухвостого.
Имея крайне ограниченный запас ци, он даже не мог использовать её всю.
К счастью, никто из охранников не обратил внимания на то, что загадочный убийца двигался совершенно бесшумно. Невозможность коснуться его или задеть мечом они также списывали на его мастерство в боевых искусствах. Ну, а полное неумение обращать внимание на сигналы от обоняния было тем, что Ичэня всегда поражало в смертных.
Помимо их жадности, завистливости и вечно уязвленного самолюбия, разумеется.
Интересно, не найдя тела в пруду, командующий стражей предпочтет сказать, что грабитель скрылся, — или что он убит, но тела не нашли? За что сильнее он пострадает — за то, что упустил его, или за то, что убив, не смог вернуть украденное?
В любом случае, судьбе командующего было не позавидовать, — но и сочувствовать ему Ичэнь не собирался. У него был шанс. Охрана поместья хоть и состояла из смертных, — но лишенный сил, Король Демонов вынужден был считаться даже с ними. С преимуществом в численности и вооружении они могли победить, — если бы ими руководили грамотно, и если бы нашелся в их рядах хоть один, кто смог бы противостоять искушению демонической ци.
Он победил их честно, — в понимании Клана Лис, разумеется.
И вновь вернулись его мысли к тому, что никак он не мог отпустить.
«Сегодня вернусь к Жунь Ли», — решил для себя Ичэнь, — «А завтра посмотрим, как танцует Бог Войны!»
Глава 13. Бог Войны получает знамение звезд
Кружилась в танце Фея-Бабочка, и тонкая, почти прозрачная розовая ткань кружилась вместе с ней. То скрывая широким рукавом прекрасное лицо, создавая интригу для зрителей, — то взмывая в воздух подобием крыльев.
Фальшивым подобием настоящих крыльев, что были у неё когда-то.
Кружилась в танце Фея-Бабочка, и тщетно пыталась она убедить себя, что танцует сама для себя, по своей природе. Что выражает она в красоте свои чувства, — ведь для того и существует танец!
Что не следят за ней десятки сальных взглядов смертных.
Что не пытаются они на каждом движении заглянуть под задравшуюся ткань розового одеяния. Что не мечтают о том, что могут получить помимо танца.
Что глядя на красоту движений Феи-Бабочки, видят что-то большее, чем тело, которым можно воспользоваться.
Аосянь не танцевала в слаженном, синхронном ритме с остальными девушками: слишком ярко выделялась она на их фоне. Со своей нечеловеческой грацией и аметистовыми глазами она привлекала к себе все взгляды, как яркая звезда, — из-за чего другие танцовщицы шептались, что новенькая чересчур задирает нос.
Смешно. Как будто то, что мужчины смотрят на неё, едва ли не роняя слюни, это повод для гордости.
Как будто совершенство её танца хоть как-то спасает от унижения.
Кружилась в танце Фея-Бабочка, и ей казалось, что взгляды мужчин скользят по телу её, как скользкие щупальца Демона-Спрута. Обвивают ей руки и ноги. Удушливо сжимают её горло и грудь.
Пытаются забраться туда, куда она твердо решила их не пустить.
Столетия тренировок в боевых искусствах сделали её тело выносливым, и танцевать она могла часы напролет. Это было благом для неё: чем дольше Аосянь танцевала, тем позже придется ей спуститься с помоста и обхаживать посетителей. Будь её воля, она бы занималась только танцами, — благо те пользовались успехом, и госпожа Фенфанг была очень довольна популярностью «Небесной феи».
Довольна своим приобретением. Мысль, от которой краска гнева приливала к щекам Бога Войны даже сильнее, чем от похоти посетителей. Они видели в ней красивую вещь, которой можно воспользоваться. Госпожа Фенфанг же видела в ней вещь, которая ей принадлежала.
Утомились музыканты и ушли на перерыв. Могла бы Аосянь танцевать дальше, но госпожа Фенфанг потребовала от неё спуститься к зрителям. Более того, не терпящим возражения жестом хозяйка дома удовольствий указала ей на один из столиков. Двое юношей сидели за ним, — молодые, дерзкого вида и в богатых одеждах, расшитых золотом и серебром. Еще три человека, мужчины в форменных кафтанах, стояли чуть позади.
Одного из юношей за столиком, одетого чуть беднее, но на вид более умного, уже взяли «в оборот»: насколько успела изучить Фея-Бабочка царившие здесь порядки, скоро он удалится в одну из задних комнат в обществе милой Яню. А вот второй, худощавый, с острым лицом, нефритовой шпилькой в волосах и какими-то нервными движениями, отстранил в сторону молодую Юби и жестом подозвал к себе Аосянь:
— Эй, красавица! Налей мне выпить!
И по взгляду госпожи Фенфанг поняла Фея-Бабочка, что если она разозлит этого клиента, наказания не избежать.
Почти не удивилась Аосянь, когда молодой господин жестом, который даже не пытался выдать за случайный, уложил ладонь на её ягодицы и крепко сжал пальцы. Смогла она не дрогнуть и не пролить ни капли вина мимо чаши, мысленно напоминая себе, что это не сложнее, чем продолжать сражаться при множестве ран.
Разница лишь в том, что прежде раны наносились лишь её телу. А раны гордости были куда страшнее.
— Ты так прекрасно танцуешь, — приговаривал он, — И такая приятная на ощупь. Ты не из благородных?
— Поблагороднее многих, — не удержалась Бог Войны от того, чтобы огрызнуться.
К счастью, он, похоже, не понял намека.
— Я из семьи Цзюй, — сообщил он с таким видом, будто ей это должно было что-то сказать.
— Сочувствую ей, — снова не удержалась Аосянь.
— Кому? — непонимающе нахмурил брови молодой господин Цзюй.
А Фея-Бабочка сообразила, что уточнять, что она имела в виду семью, у которой родился столь недостойный наследник, — значит нарваться на неприятности.
— Я имею в виду Юби, — нашлась она, — Вы столь грубо отставили её в сторону. Мне больно на это смотреть.
— А, — отмахнулся он, — Она тебе и в подметки не годится.
То, что Юби его прекрасно слышала, его явно не смущала.
— Я Цзюй Юань, и всегда выбираю для себя все самое лучшее.
С этими словами он скорее ухватил, чем обнял её за талию и почти что силой усадил себе на колени.
— Молодой господин, — попыталась запротестовать Аосянь, напоминая себе, что ударить его она не имеет права, — На вас ведь смотрят. Вы ведете себя неприлично.
— Это публичный дом, — парировал Юань, — Здесь нет понятия «неприлично».
Но уже через секунды его лицо расплылось в улыбке:
— Или ты намекаешь на то, что нам пора уже перебраться в комнату? Хозяйка! Я оплачу её на всю ночь!
Госпожа Фенфанг оказалась рядом настолько стремительно, что казалось, она телепортировалась.
— Молодой господин Цзюй, — пропела она, — Эта девушка — настоящая жемчужина «Аромата Лилии». И она невинна и чиста, поэтому…
— У меня денег хватит, — оборвал её Юань, — Я хочу её.
«Не бить его. Не бить. Нельзя, Аосянь!»
— Господин, — нашлась девушка, — Позвольте усладить ваш слух игрой на цине.
