— Давай… Давай… — бормотал он, его пальцы дрожали. — Ну же, скажи хоть что-нибудь…
Щелчок. Тишина. Затем гул.
И вдруг голос — искажённый, прорывающийся сквозь помехи.
— Демьян… Слышишь… Ты… — произнёс голос.
Демьян замер и схватил приёмник обеими руками.
— Кто это? Говори! Кто ты? — крикнул он.
— Петров… Это Петров… — ответил голос.
— Что? Нет. Нет, ты сгорел. Я видел твою лабораторию. Пусто. Всё пусто. Архив тоже, — сказал Демьян.
— Это не важно. Слушай. Время рвётся. Слишком много точек… Ты… — продолжал голос.
— Говори нормально! Нормально! Я не понимаю! — воскликнул Демьян.
— Ты переписываешь историю. Твоя месть ломает линию. Вернись. Пока… — сказал голос.
— Я не могу вернуться! — ответил Демьян.
— Саботаж Михаила создаёт нестабильность. Новые штаммы… Мы не знаем, что реально. Архивы мутируют… — объяснил голос.
— Это вы не знали! Вы! Вы сидели и писали отчёты, пока меня избивали в подвале! А теперь — «вернись»? — прокричал Демьян.
— Демьян, послушай… Мы не знали, что он отключил защиту. Никто… — сказал голос.
— Вы все знали! И молчали! Ты знал, что он саботирует! Ты видел, как он перезаписывает сессии! — возразил Демьян.
— Я пытался… — начал голос.
— Да пошёл ты, — оборвал Демьян.
Он ударил кулаком по корпусу приёмника. Треск усилился. Но голос прорвался снова, уже громче.
— Ты уже не здесь. Понимаешь? Мы не можем локализовать координаты. В 2025 году архив выдал ошибку времени. ∆±7.5 лет. Точка разлома — 14 января 1965 года. Ты создал зону нарушения, — сказал голос.
— Я искал справедливости. Я резал гниль. Я вырезал ложь, — ответил Демьян.
— Ты заразил время, — сказал голос.
— Они заразили меня! В камере! На допросах! Они смотрели, как я гнию! Молчали! Писали донесения! «Пассивное сопротивление линии»! Я это запомнил! — крикнул Демьян.
— Демьян, остановись… — попросил голос.
— Я уже начал. Я не могу назад. Всё уже распадается, — ответил Демьян.
— Архивы фиксируют новые вирусы. Мы нашли мутацию с маркерами, которых никогда не было. Это из шестидесятых. Это… — продолжал голос.
— Моё. Да. Я слил штамм. Один. Им в канализацию. Что дальше? — сказал Демьян.
— Ты не понимаешь… — начал голос.
— Я всё понимаю! Я сделал это! Осознанно! Я не жалею! — воскликнул Демьян.
— Ты сделал мир нестабильным. Мы теряем координаты. Люди исчезают из отчётов. Возвращаются мёртвые. Год перепрыгивает каждую неделю, — сказал голос.
— Вы хотели стерильности. А получили правду, — ответил Демьян.
— Ты стал вирусом, — сказал голос.
— Я и был им. С первой минуты, когда они меня закрыли. Я просто принял форму, — ответил Демьян.
Щелчок. Приёмник зашипел, затем лампа в нём замигала.
— Демьян, если ты ещё слышишь… Пожалуйста. Вернись. Мы можем… — сказал голос.
— Можешь идти прочь, Петров. Ты не спас меня тогда. Не спасёшь и сейчас, — ответил Демьян.
— Ты станешь частью разлома. Тебя не будет ни в одной версии, — предупредил голос.
— Так и запишите. «Пропал в трещине». Или лучше — «Растворился во времени, перенеся инфекцию», — сказал Демьян.
Приёмник захрипел. Появилась искра. Пахнуло озоном.
Демьян сел рядом, тяжело дыша.
— Всё… Всё уже началось, — бормотал он в пространство. — Я видел — они зовут меня чужими именами. Даты плавают. Я не знаю, какой сегодня день. Я не знаю, кто я. Где я. Всё мутирует. Я это сделал.
Он схватил приёмник и прижал его к груди.
— Но вы сделали меня таким. Вы. Михаил. Волков. Петров. Анна. Все. Вы заразили меня ложью. Я лишь стал ответом, — прошептал он.
Он затих.
Свеча догорела. Комната погрузилась во тьму. Только дыхание — тяжёлое, рваное — звучало, словно сбойный метроном, отбивающий ритм вируса, который ломал не клетки, а саму ткань времени.
Глава 31: Месть деду
Перо скрипело по бумаге, словно не писало, а резало. Чернила, разведённые копотью с йодом, темнели неравномерно, впитываясь в тонкую страницу, расслаивающуюся от времени. Свеча дрожала на металлическом подносе, оплывая в трещины старого инструмента — кажется, это был скальпель, теперь покрытый зелёной коррозией.
Демьян не моргал. Его лицо было грязным, в пятнах от ожогов. Пальцы, обмотанные бинтами, дрожали; один бинт пропитался сукровицей, но он не останавливался.
— Испытание на троих, январь. Все трое — мальчики. Семь, девять и одиннадцать лет. Результат: двое умерли, третий получил судорожный синдром, потерял речь, подвижность нарушена. Повторное введение запланировано. Подпись — Ларин К.Ф., — писал он.
Он остановился, сжал челюсть и снова опустил перо.
— Фраза деда. Где она была… Вот, — пробормотал он.
Он аккуратно вписал её чуть ниже, курсивом, словно с уважением.
— Жертвы ради Родины неизбежны, — написал он.
После паузы он добавил новую строчку.
— Особая группа объектов — сироты. Устойчивость к боли выше. Рефлексии отсутствуют, — продолжил он.
Он откинулся на спинку стула, задержал дыхание и взял следующую страницу. Перевернул её.
— Ваша Родина была вам важнее их имён, верно, дед? А теперь пусть у тебя останется только это. Это — и ты, — сказал он.
Он вытер лоб рукой, размазав пепел по коже. Из шкафа донёсся лёгкий треск — бумага съёживалась сама собой. Один дневник рассыпался прямо на полке, словно его касалось не воздух, а само время.
— Записи должны совпадать по почерку, — пробормотал он. — Структуру не менять. Только содержимое. Вставки между строк… Мелко…
Он достал другой том, более потрёпанный, в обложке из кожзаменителя, и перевернул его. На странице была подпись деда. Настоящая. Он уставился на неё, затем аккуратно оторвал уголок. Поднёс его к свече и сжёг. Обугленный край взлетел и исчез.
Дверь в коридоре тихо скрипнула. Демьян не дёрнулся. Он лишь продолжил писать.
— Ты думал, я приду сюда с цветами? Я пришёл с чернилами, — прошептал он.
Позже. Другой барак. Снаружи луна светила сквозь клубы дыма.
Сослуживец деда — старик с палкой, в старом плаще — прижимал к груди папку. Его ладони дрожали.
— Кто передал? — спросил он.
— Неважно, — ответил подставной. — Передали для вас. Ларин сказал, что вы узнаете.
— Ларин? Костя? — переспросил старик.
— Нет. Внук. Демьян, — ответил подставной.
— Я не знал, что у него был внук… — сказал старик.
— Был, — подтвердил подставной.
Старик сел, дрожа. Он расстегнул кожаный ремешок и открыл первую страницу. Его глаза метнулись по строкам. Слова застыли. Пальцы начали сжиматься.
— Это… Этого не было. Он не писал так. Он был фанатиком, да. Жёстким. Но не это… — пробормотал он.
— Он писал, — сказал подставной.
— Нет. Это фальшивка, — возразил старик.
— Почерк его, — ответил подставной.
— Это издевательство! Он не делал… Он… — старик замолчал.
Он перелистнул страницу. Затем ещё одну. Читал медленно. Его губы шевелились. Потом он резко отшвырнул папку в сторону.
— Сожги это. Ты понял меня? Сожги! Это не он! Это… — крикнул он.
— Он хотел, чтобы вы прочли, — сказал подставной.
— Это клевета. Это расправа! — воскликнул старик.
— Или правда, — ответил подставной.
— Я был рядом. Я знал, что были эксперименты, да… Но дети? Дети? Он говорил — военные. Осуждённые. Никогда не дети… — сказал старик.
Он встал, шатаясь, и поднял папку трясущимися руками.
— Забудь эту фамилию. Слышишь? — спросил он.
— Уже забыл, — ответил подставной.
— Забудь. Он вычеркнул себя из памяти. Сам, — сказал старик.
— Он просто записал, — сказал подставной. — То, что и вы знали. Только вы боялись сказать.
Старик долго смотрел на него. Затем медленно опустил папку в жестянку с пеплом. Он чиркнул спичкой. Бумага загорелась быстро.
В палате Демьян стоял у разбитого окна. Он дышал рвано, тяжело.
— Теперь ты — только бумага, — шептал он в ночь. — И даже она не настоящая. Герой… Патолог… Ларин К.Ф. Моя кровь. Моё наследство. Моё гниение. Теперь ты гниёшь со мной. До конца.
