Осмотревшись ещё раз, он убедился, что Сёрмона поблизости нет. Значит, лисёнок отправился на поиски новых приключений. Авсур снова взглянул на женщину и, нежно улыбнулся. Обняв за талию, он притянул её ближе и одарил ответным поцелуем, от которого, казалось, в воздухе затрещали голубоватые искры.
Когда он вышел из комнаты, небо уже успело залиться сочной тёмной синевой, в которой проглядывали золотистые звёзды. Он был вполне доволен жизнью и собой и, надо ж, тут же натолкнулся на сыночка своей возлюбленной. Рахут вылетел на широкую террасу, опоясывающую дворец со стороны внутреннего сада, и тут же накинулся на него, как разозлённый индюшонок.
— Где моя мать? — заорал он, меча молнии из глаз. Авсур усмехнулся, сообразив, откуда у малыша такой темперамент. Судя по всему, Рахут уже всё знал, но у него хватило дурости спросить: — Что ты с ней сделал?
— Спроси у неё. Может, она скажет, — Авсур ослепительно улыбнулся и прошёл мимо.
— Берегись, Барс!.. — с ненавистью и отвращением прорычал вслед Бастард.
Ответом ему был высокий заливистый смех Сёрмона. Зашипев как змея, Рахут удалился. Авсур подошёл к парапету, возле которого в тени высокой арки стоял Сёрмон.
— Мне понравилось, как это прозвучало: «Берегись, Барс!» — передразнил алкорец. — Он тебя жутко ненавидит!
— Дьявол с ним, — Авсур подтянулся на руках и сел на широкий бортик парапета. — Всё равно он бессилен. Мы ему нужны.
— Ты его тоже ненавидишь, — Сёрмон наклонил голову и взглянул из-под ресниц. — Даже больше, чем меня?
— Куда больше, — подтвердил ормиец и, взяв маленький камушек, бросил его вниз.
— Ты даже намеренно перегибаешь палку, явно издеваясь над ним, словно испытываешь, насколько хватит его выдержки.
— Надолго. Он трус и знает, чего боится.
— И всё же будь осторожен. Он нужен нам не меньше, чем мы — ему
— Нам нужен свиток.
— А свиток находится на планете, которую он контролирует.
— Пытается контролировать, — поправил Авсур. — Но чем дальше, тем больше я подозреваю, что мы поставили не на ту лошадку.
— Если что, переиграем, — Сёрмон поднял ещё один камень и подал ему.
— А контракт?
— Какой контракт при нашей-то бедности!
— Верно, — Авсур швырнул камень вниз, и оттуда раздалось испуганное кряканье.
— Кто там?
— Предатель. Подслушивает.
Сёрмон перегнулся через парапет и посмотрел вниз. Миккелла уже не скрывался. Он вышел из кустов и присел на бортик фонтана, словно любуясь игрой рыбок в звёздном свете.
— Ублюдок, — вздохнул Сёрмон, потом взглянул на Авсура и, не ясно было кому адресовано это ругательство. — Ты изменил мне.
— Не драматизируй. Ты ушел, она пришла, — пожал плечами тот. — Почему нет? Я же не требую от тебя верности.
— Неплохо развлёкся? Ладно, не комментируй, вижу по довольной физиономии. Говорят, эти звёздочки до штурма императорского дворца не видели настоящих мужчин. И с тех пор не могут остановиться.
— Те, кто уцелел. А таких немного, — Авсур заметно помрачнел. — Старый паук сбежал, оставив этих бедняжек без охраны и помощи, и всё, что причиталось ему, досталось им.
— Ты их жалеешь?
— Я помню, что и моя мать могла оказаться среди них, если б по дороге на неё не позарился какой-то офицер из конвоя. Иначе и она могла бы стать наложницей.
— А ты сводным братиком Рахута и императорским бастардом? — усмехнулся Сёрмон.
— Я итак бастард, хоть и не императорский. Мать говорила, что он был из высшей аристократии. Его слишком хорошо охраняли, а то она сама перед побегом перерезала бы ему глотку.
— Может, ты сделал это позже, сам не зная об этом.
— Может.
— А я своему мог, да рука не поднялась, — мрачно пробормотал Сёрмон и мотнул головой. — Лучше расскажи, как прекрасная Бонн-Махе? Говорят, одно её дыхание, как вино.
— Отравленное.
— Твоё не лучше, — усмехнулся алкорец.
— Она открыла мне своё сердце.
— В самом деле?
— Да. Рассказала, как печальна была её жизнь, как долго она томилась без любви и плакала по ночам, мечтая о ласке сильных мужских рук.
— Твои руки её, надо полагать, устроили?
— Поделилась, каким отвратительным был император, — не обратив внимания на его иронию, продолжил Авсур. — Как она была счастлива, что вскоре он забыл о ней.
— Прямо уж… — скептически хмыкнул Сёрмон.
— И попутно исследовала моё тело вдоль и поперёк, ища знаки Тьмы.
— Ого! За развлечениями маленькая ведьма не забывала о деле!
— Вот именно, — Авсур взглянул на него. — По нашим поверьям, на теле одержимого обязательно есть знаки.
— По нашим тоже. Так считают все проалкорцы: тиртанцы, земляне, местные, наверно, тоже. Она была очень разочарована, ничего не найдя?
— Вовсе нет. Она ведь вообще ничего не нашла. Даже шрамов.
— Да, — пробормотал Сёрмон. — И это у парня, который двадцать пять лет в строю.
— Тридцать два, если быть точным. Мне дали в руки лучемёт, когда мне было восемь лет.
— И ей известен твой возраст?
— На меня в тайной полиции было заведено солидное досье.
— Да, я помню. За твою голову давали огромную награду. Которую я упустил. Иногда жалею.
— Не жалей. Наши шансы всегда были равны.
— Не будем спорить… Короче, крошка Бонн-Махе усекла, что твоя сотни раз изрезанная и прострелянная шкура целее и нежнее, чем шкурка новорожденного жеребёнка. И выглядишь ты моложе, чем должен выглядеть ветеран Последней Войны. Значит, они догадываются о сущности Проклятого?
— Боюсь, что они знают больше, чем должны знать. Она пыталась втянуть меня в разговор об одержимости, а потом в самый подходящий, по её мнению, и неподходящий, по моему, момент напрямую задала вопрос о демоне.
— И что ты ответил?
— Я велел ей заткнуться.
— Ты груб, — поморщился Сёрмон. — Нужно было немного подождать и, выбрав подходящий для тебя и неподходящий для неё момент, выяснить, что они знают.
— Я не столь искусен в делах любви.
— Ладно, я сам. Скорее всего, не добившись толку от тебя, она примется за меня. Ты не будешь ревновать?
— Я похож на идиота? Давай, лисёнок. Не посрами своего легендарного предка!
— Не злись. Это нужно для дела.
— Как хочешь, — Авсур пожал плечами и посмотрел вниз на Микеллу, всё ещё сидевшего у фонтана. — В любом случае, нам нужно предпринять собственные шаги. Если они добудут свиток раньше нас, то я крупно сомневаюсь, что они отдадут его нам.
— Я тоже так думаю, — Сёрмон задумчиво взглянул вниз. — Если мы их опередим, то будем совершенно свободны. И уж тогда я точно спущу с кого-нибудь шкуру.
Отойдя от парапета, он вошёл в дом, а Авсур остался на террасе. Он видел, как Сёрмон вышел в сад, и слышал, как игриво он заговорил с Микеллой. Он мурлыкал, ворковал и наверняка сверкал бездонными глазами и облизывал розовым язычком пухлые алые губки. Когда он играет, он может расшевелить даже святого отшельника. Авсур усмехнулся. Песенка Миккелы была спета. В поцелуях Сёрмона больше яда, чем в устах всех озлобленных одалисок покойного Императора.
Какое-то время он сидел на парапете, глядя на звёзды и слушая, как журчит вода в фонтане и шумят на ветру кроны деревьев. Но потом до его слуха долетел странный хрип. Он шёл откуда-то снизу. Спустившись по широкой резной лестнице, Авсур осмотрелся. Новый хрип донесся из-за маленькой дверцы в глубине тёмного коридорчика. Пройдя туда, он распахнул дверь и остановился на пороге узенькой комнатки для хозяйственного инвентаря.
Здесь горели две яркие свечи, освещавшие человеческую фигуру, привязанную к большому, поставленному на попа столу. Испуганный, мокрый от пота Микелла отчаянно смотрел на него. Его одежда была изрезана в нескольких местах, и сквозь порезы сочилась кровь. Его рот был заклеен куском скотча. Сёрмон без куртки, с закатанными до локтей рукавами сорочки стоял рядом. В руках он держал наградной кинжал с золотой рукояткой, зазубренное лезвие которого уже было покрыто кровью. Его пухлые розовые губы были обиженно надуты.
