— С чем пожаловал, граф? — прервал затянувшееся молчание король.
— Я пришел за помощью, — склонил голову прежде непреклонный граф.
Немало сил приложил когда-то Кашар, чтобы склонить эту голову к покорности или хотя бы к непротивлению. Когда-то граф Альгошский был основным претендентом на графский титул после «неожиданной» смерти родственников его супруги. Но Альгош велик и богат, а граф тоже только-только отдал Ворасу свою кашасеру и, оставшись единственной опорой двоим сыновьям, не стал претендовать на соседнее графство, причитающееся ему по праву ближайшего родственника мужского пола, а оставил его на попечение Кашара — новоиспеченного графа и мужа племянницы. Наверняка потом, когда войска Кашара осадили его замок, он пожалел об этом решении, но не стал развязывать войну и принес вассальную клятву за себя и за вверенного ему малолетнего графа Венсильского. И вот сейчас этот человек, которого на аркане было не затащить в столицу, пришел к нему за помощью.
— Ваше величество! — вскинув голову и глядя прямо в глаза королю, — у меня похитили дочь, — резко произнес он. — Я прошу помощи в поисках.
— Дочь? — король скептически пожал плечами, выдавая одним этим жестом свое презрение. — Еще и дочь? И зачем ее искать? Ну, похитили, тебе же проще…
— Через несколько дней назначен обряд, — граф старался не выдавать охватившего его бешенства, — а я не могу сдержать данного слова. Это бесчестно.
— Ну, возьмет молодой Венсиль другую кашасеру, — сузил глаза король, отмечая, что граф не возразил, следовательно, действительно граф Венсильский планируемый зять графа. — Чего ты хочешь от меня?
— Лаиша пропала на территории храма, — сказал он и впился глазами в лицо Кашара, за намек, подобный этому, можно и немилость схлопотать, впрочем, милостей у новоявленного короля граф не искал ни раньше, ни теперь. Храм Вораса располагался на одной территории с дворцом, впрочем, так задумывались почти все резиденции правителей, граф и Ворас — верховная власть на земле и за ее пределами — всегда стояли рядом. Дагос не исключение: центральный храм и дворец стоят напротив друг друга. Традиционно храм имеет только одну дверь — в которую входят и выходят и служители, и простые верующие, что пришли посетить храм. Лишь в Дагосе храм соединяется с дворцом крытой галереей. — Она зашла и не вышла, — продолжал граф, внимательно отслеживая реакцию Кашара. — Сопровождающие, не дождавшись на улице, зашли в храм и не нашли ее, но она не выходила…
— Предлагаешь обыскать дворец? — процедил король.
Граф едва сдерживал грозящий выплеснуться гнев, пропала его дочь, его маленькая Лаиша, пропала в храме, откуда нет выхода, затерялась в лабиринте ходов и галерей не то дворца, не то храма. Но кто завёл её в этот лабиринт? Кому потребовалось прятать юную кашасеру? В голову приходило только одно — кто-то заставил её прикоснуться к алтарю. Ещё ребёнком она как-то обняла алтарный камень, и его кашасера, мать Лаиши, испуганно рассказывала, как камень вспыхнул, отражая внутреннюю суть их дочери и пугая её до слез. С тех пор Лаиша никогда не подходила к алтарю… А здесь кто-то узнал в ней сильную кашасеру, узнал и наложил на его девочку свою лапу. И сделать это мог только жрец.
— Я лишь прошу задать вопрос верховному жрецу, — выпалил он.
***Дагоссия. В пути***
Три дня мы добирались до Дагоса и мне эти дни дались нелегко. Если раньше мы ехали весьма тихо — в лесу особо не поскачешь, то сейчас по дороге в окружении целой кавалькады всадников, глотая густую дорожную пыль, отбивая на кочках свою нежную, так и не привыкшую к седлу задницу, мы скакали весь день и к вечеру я валилась с ног. Но в обжитых землях были и свои плюсы: ночевали мы теперь в гостиницах и тавернах, приевшаяся каша с мясом осталась в прошлом, теперь нас потчевали такими же простыми, но более разнообразными блюдами.
Но уже первый день заставил меня понять, что путешествие по землям короля далеко не так безоблачно…
Вечер застал нас в довольно большом селении и таверна, в которой мы ночевали, оказалась на удивление приличной. Первый этаж, который, как и везде, выделялся под кухню и зал для приезжих, был на удивление чист, даже потолки не сильно закопчены. Сам зал разделялся на две части: одна — для простого люда, а вторая, что чуть поменьше, но с более богатой отделкой, — для клиентов побогаче. Для графов и королевского мага выделили второй зал, но Рай и не подумал оставаться без охраны. Зал был достаточно велик, чтобы вместить всех наших ребят, да и для части королевских гвардейцев осталось место, чем и воспользовался королевский маг, тут же заполнивший пустующие столы гвардейцами. Все уже поели и на некоторое время за столом осталась я одна. Лей, последнее время не отходящий от меня ни на шаг, поднялся наверх в комнату, тогда как Рай отошел к Райну. Тот, как старший отвечал за остальных. И вот этот момент улучил королевский маг, чтобы подсесть и завести разговор. Как его зовут, я до сих пор не знала, а представляться безродной иномирянке он, видимо, не счел нужным, впрочем, меня это не задевало.
— Знаешь, — начал он, даже не утруждая себя приветствием, — мне вот интересно, с чего это тебя так берегут? — он протянул руку, чтобы взять меня за подбородок, но я отклонилась, не позволяя, и он убрал руку, не повторяя попытки. — Неужели ты чего-то стоишь?
Думаю, ответа он не ждал, скорее это был риторический вопрос, но я все же ответила:
— А не проще ли спросить об этом у графа? — с появлением посторонних неуловимо изменилось общение между нами: больше никто не называл его Раем, даже Лей старался избежать фамильярности.
Каждый из наших воинов, что еще вчера смотрел своему графу в глаза, сидя у одного костра, теперь опускал глаза в знак послушания и смирения, лишь иногда лукаво поблескивали взгляды и каждый делал свое дело вне зависимости от прямых приказов. Вот и сейчас еще не развеялось эхо от произнесенных слов, а Шарун уже материализовался рядом, оттесняя мага, как бы ненароком закрывая меня плечом.
— Ринка, — явно не зная, что сказать, завопил он, а потом вдруг нашелся, — о, а давай, ты споешь?
Я пожала плечами, а он уже кричит через весь зал:
— Гарош, принеси Рине гитару, — на голос повернулся граф, его глаза на мгновенье блеснули яростью, однако, увидев расположившегося в непосредственной близости от меня мага, он промолчал, но строго глянул на меня и покачал головой.
Отказываться петь было уже поздно: активизировались все и даже маг демонстративно уселся на лавку неподалеку, показывая, что понял уловку моего стража. Ну, теперь выкручивайся, — говорил всем своим видом.
Я задумалась. Петь свои любимые здесь нельзя, в мире, где любовь под запретом, не стоит упоминать о ней в песнях, тем более нельзя упоминать о чем-то непривычном, далеком от их понимания, ведь сами они далеки от художественного вымысла, их песни, как в том чукотском анекдоте, повторяют жизнь и ее события. Так что же петь?
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.
Вот она, та самая нейтральная, но полная смысла песня, даже не глубокого детства, а детства еще родителей, отраженная в фильмах. Словом — та самая. Я ни разу не исполняла ее, просто не вспоминала и сейчас даже Рай, слушая ее рубленые слова, благосклонно кивал головой, облегченно вздыхая.
Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал, что почем, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал.
С последними словами песни маг встал и, нарочито проходя рядом, задел меня полой балахона.
— Ну чтож, — произнес он, даже не останавливаясь и почти не глядя на меня, — возможно, чего-то и стоишь… — а меня затрясло. Я сама не знала, от чего, но граф, подойдя ближе тут же увел меня в номер. Здесь стояли большая кровать и сундук для вещей. Граф велел поставить еще одну кровать, поменьше, и ее заняла я, не поддаваясь на шутливые подначки Лея. Выделять мне отдельный номер маги не собирались. Но сейчас я была им за это даже благодарна, поскольку рядом с ними мне было чуть легче, но даже сейчас, сидя на кровати, меня продолжало ощутимо трясло.
