Она сжала пальцы в кулак, вздохнула поверх страха.
— Люди у реки… — прошептала, слова выходили будто сквозь сон, — говорили… про князя.
Он приподнял бровь, в глазах мелькнуло что-то похожее на смех, но тут же исчезло.
— Про какого?
— Про Владимира, — выдохнула она, будто это имя было запретным заклятьем.
Он коротко фыркнул, как собака, что почувствовала подвох в знакомом запахе.
— Ну и что? — парень пожал плечами, не сводя с неё глаз. — Все про него говорят. Малый он ещё, а уж имя шумит по всему лесу.
Кира прокусила губу, снова взглянула на него украдкой.
— Они сказали… — слова застряли, пересохло во рту, — сказали, что он в Киеве. Что рыжий. Что злой.
Парень чуть дернул уголком рта, будто улыбнулся, но в глазах не дрогнуло ничего доброго.
— Сказали правду.
— Ты его видел? — вопрос вырвался сам собой, с каким-то нетерпением, почти детским страхом.
— Нет, — отрезал он, копьё всё так же крепко сжимал, — но брат мой видел. Говорил — глаза у него холодные. Как лёд.
Она невольно отвернулась, посмотрела вниз, на грязные, вбитые в землю корни. На секунду захотелось спрятаться, чтобы никто не видел её лица.
— Значит, всё правда, — тихо сказала она, как будто для себя.
— А что? — парень поднял брови, явно ничего не понимал.
— Что будет кровь, — голос её стал слабее, — и… кресты.
Он сдвинул брови, будто не расслышал.
— Какие кресты?
— Такие, которых вы не знаете, — голос дрогнул, за ним скользнула усталость, старая, как лес, в котором они стояли.
Парень нахмурился, шагнул чуть ближе, глядя исподлобья.
— Ты опять со своими загадками. Люди правы — с тобой тревожно рядом, — в голосе прозвучало раздражение и какая-то беспомощность.
— Да я не… — она хотела объяснить, но горло вдруг сжалось. — Просто знаю, что будет.
Он усмехнулся, но в этом было больше растерянности, чем веселья.
— Если б знала, где рыба ловится, цены бы тебе не было.
— Это не шутка! — вдруг сорвалась она, не выдержав. — Я знаю, что будет с князем.
Он резко отступил, рука на копье чуть дрогнула, как будто теперь и впрямь поверил, что перед ним не обычная травница, а кто-то иной.
— Ну, ну. Тише, — парень покачал головой, чуть прищурился, словно прислушивался, не прячется ли за деревьями кто-нибудь ещё. — А то и вправду подумаю, что с нечистью водишься.
— Я видела… — голос у неё сделался сиплым, будто всю дорогу простыла, — видела в книге.
— В какой ещё книге? — он приподнял брови, не скрывая насмешки.
— Толстой… тяжёлой. С печатями. — Она ощутила, как в груди снова сжалось — слишком реально вдруг стало всё это. — Там было написано: «Взял с собой ведунью Киру…»
Он склонил голову, будто не расслышал.
— Что взял?
— Меня, — прошептала она, глаза стали почти пустыми, как у человека, долго смотрящего в огонь.
Он коротко засмеялся, глухо, как будто не знал, что делать с этим смехом. В этом звуке было что-то неуютное, не для чужих ушей.
— Так тебя ещё и в книгу записали? Вот это да, — криво улыбнулся он, прищурился, — может, и сказано там, как жить будем?
— Сказано, — отозвалась она тихо, почти упрямо. — Плохо.
Он перестал смеяться, смех осел во рту неприятным привкусом.
— Слушай… Ты это брось, а? Если кто услышит — беда будет, — он шагнул ближе, зашептал почти у самого уха, — люди и так шепчутся, будто у тебя глаз больше, чем надо.
— Пусть шепчутся, — она подняла голову, плечи дрожали, но взгляд был тверже. — Всё равно найдут.
— Кто — найдут? — он не сразу понял, о чём речь.
— Его люди. Когда он сюда приедет.
Парень скривился, губы растянулись в жесткой улыбке.
— Князь сюда не сунется. Нам до Киева неделя пути, да ещё через болото.
— Сунется, — упрямо, почти грубо сказала Кира, и в этом слове не осталось ни страха, ни сомнений. — На охоту.
— Откуда знаешь? — он вглядывался в неё, словно пытаясь угадать, не шутит ли.
— Знаю, — спокойно бросила она, и в голосе было что-то такое, что не требовало больше объяснений.
Он выдохнул, шумно, будто с облегчением, но в движениях стало больше тревоги; почесал затылок, отступил на шаг.
— Ну, знаешь — и молчи, — парень резко бросил через плечо, хмурясь. — Молчи, если жить хочешь. У нас тут за слова головы летят.
Кира стояла, смотрела на него почти без страха.
— Я не могу молчать, — выдохнула, голос хрипел. — Оно уже идёт.
— Что идёт? — парень напрягся, будто в ожидании худшего.
— Время, — произнесла она негромко, и это слово будто набухло в тишине между ними.
Он скривился, в глазах мелькнуло раздражение, непонимание, почти страх. Окинул её долгим взглядом, как на безумную.
— Слушай, девка, ты точно травы не нюхала?
— Не смейся, — едва слышно сказала Кира, в её голосе была усталость, густая, как сырой мох на стволах. — Я внутри этого всего. Понимаешь? Внутри.
Он махнул рукой, выдохнул, голос стал мягче, почти человеческим.
— Ну, внутри — так внутри, — брови приподнялись, губы скривились в слабую, тревожную усмешку. — Главное, чтоб не в могиле. Пошли, выведу к дороге.
— Не надо, — покачала головой она, упрямо стирая слёзы с лица. — Я сама.
— Заблудишься, — бросил он, но не двинулся с места.
— Я уже, — еле слышно ответила она.
Он посмотрел, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул, тяжело, развернулся, копьё зацепило ветку, та хлестнула по его плечу, будто напоминание.
— Делай как хочешь, — сказал, уже уходя, не оборачиваясь. — Только… не говори больше никому про князя.
— Почему? — она смотрела ему вслед, замирая.
Он обернулся, в глазах мелькнула тень, холодная, как река весной.
— Потому что князья — не любят, когда про них говорят. Особенно те, у кого глаза ледяные.
Он исчез между деревьями, за ним только ветви треснули, хлестнули воздух, и снова всё стихло.
Кира осталась стоять, вцепившись пальцами в шероховатую кору. Дыхание медленно выравнивалось. Лес молчал, будто и не было здесь никого — ни её, ни парня, ни слов, что нависли между стволами тяжёлой пеленой.
Где-то далеко, почти за гранью слуха, протянулся волчий вой — долгий, вывернутый, ломкий. Воздух стал ещё холоднее, влажнее, запах земли стал пронзительней.
Она сжала ладонями лицо, задержала дыхание, и только губы шевельнулись:
— Я — внутри. Уже внутри.
Снег лежал ровно, как новая простыня, с едва заметными пятнами серой золы, будто кто-то рассыпал пепел, проходя по крышам. По утрам этот снег ещё был хрустящим, острым, но к полудню становился мягче, рыхлей, впитывал в себя запахи — дым от печей, густой, пряный, тяжёлый, и вкрадчивый, едва различимый дух сырой соломы, что тянулся от дворов. Воздух был плотный, как парное молоко: тёплый, несмотря на мороз, и липкий — дышать им хотелось жадно, но с каждым вдохом в горле оседал привкус жира.
Кира шла по узкой тропинке, вытоптанной вдоль изгороди, шаг за шагом — не торопясь, будто слушала не только, что творится вокруг, но и что бормочет под снегом сама земля. На плечах лежал платок, на валенках — свежие комки снега. Она чуть замедлила шаг, когда слева, у перелома забора, заскрипели сани, и мужики, двое, возились с полозьями.
Один, с рыжеватой бородой, присел пониже, потёр ладонью ухо, глухо крякнул:
— Гляди-ка, опять идёт.
— Ну и пусть идёт, — без особого интереса отозвался второй, у него руки в трещинах, губы растрескались от мороза. — Не волк же.
— А вдруг всё-таки? — рыжий хмыкнул, будто хотел пошутить, но глаз не свёл с Киры.
— Да отстань ты, — отмахнулся второй, сплюнул в снег, оглядел упряжку. — Видал, как Зорька пошла в упряжи? Значит, польза есть, — хлопнул ладонью по сухому бревну, снег посыпался.
— Польза-то есть, — не унимался рыжий, — а спокойствия нет. Баба она не наша, откуда знать, что у неё в голове.
Кира подошла ближе, остановилась прямо напротив, смотрела спокойно, не опуская взгляда, но и не улыбаясь. Подождала, пока они сами не заметят её, не обернутся, не вскинутся, как от холода.
