Она подняла голову — в небе крутилась стая ворон, чернея на сером фоне. Они замкнулись кольцом, сорвались и ушли к югу, будто знали дорогу.
Кира стояла, не отводя взгляда, и в этот миг холод словно отступил.
«Он уже близко».
И впервые за всё это время ей не хотелось убежать. Хотелось остаться — увидеть.
Глава 13. На болотах за калганом
Лес стоял тяжело — глухо, дышал словно сквозь сон, из самой глубины болот. Воздух был влажный, густой, и пах не только сыростью, но и гнилым деревом, старой хвоей, тяжёлым туманом. Каждый шаг отзывался чавкающим звуком: земля принимала сапоги, затягивала, будто не хотела отпускать. Комары висли плотным облаком, впивались в шею, в щёки, залезали за ворот, и отмахиваться было уже бессмысленно.
Кира шла уверенно, не глядя под ноги — здесь всё было знакомо до мелочей, даже с закрытыми глазами нашла бы тропу. Корзина висела на плече, ремешок резал кожу, натирал косточку, но остановиться хотелось только там, где между корней уже когда-то рос калган.
Она опустилась на корточки, дыхание выровнялось только через минуту. Корни тут были старые, чёрные, выползали из земли, как пальцы — с кривыми суставами, с наростами, будто кто-то оставил здесь ладонь. Она погладила один из них, шепнула:
— Ну хоть ты… хоть ты не подвёл.
Достала нож, осторожно принялась копать, но земля сопротивлялась: куски грязи налипали на лезвие, валилась обратно в ямку, засыпая только что разрыхлённое. Пальцы мерзли, а потом тут же становились липкими, грязь лезла под ногти, под запястье.
Вдруг позади щёлкнула ветка — хрустко, не как у зверя, а как у человека. Она резко выпрямилась, рука с ножом нависла над землёй.
— Кто там? — позвала, но ответом была только тишина, разорванная шелестом листьев — ветер, неторопливый, ленивый.
— Если это ты, Матвей, выходи, — крикнула громче, стараясь не выдать дрожь. — Я не боюсь.
Тишина треснула — из-за ствола, медленно, осторожно, вышел Матвей. Штаны мокрые до колен, корзина за плечом, в глазах усталость и лёгкая злость.
— А зря, — сказал он, фыркнув. — Тут и без страха помереть можно. Ты куда одна забралась?
— За калганом, — ответила Кира, не отрывая рук от земли.
— За калганом? — переспросил он, криво усмехнувшись. — А его ближе нет?
— Ближе вытаптали, — коротко бросила она, встряхнула запястьями, на пальцах густая земля, уже забившаяся под ногти.
Он подошёл ближе, посмотрел на её руки: вся по локоть в грязи, кожа исцарапана, ногти чёрные. Глянул на неё, в глазах зажглось что-то вроде одобрения, но вслух ничего не сказал.
— Ты бы хоть перчатки сшила, — ворчливо бросил Матвей, косо глядя на её руки.
— Из чего? — не отрываясь от корзины, ответила Кира, даже не удивившись вопросу.
— Ну, не знаю… из тряпки, из мешка какого, — пожал плечами он, словно хотел оправдать своё замечание.
— Лучше молчи, Матвей, — тихо сказала она, и в голосе проскользнула усталость, за которую никто не станет упрекать. — От тебя толку, как от ведра без дна.
Он хмыкнул, уголки губ дрогнули, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.
— Всё колешь, а потом удивляешься, что тебя боятся.
— Я не колю, — спокойно возразила Кира, — я говорю, как есть.
— А я говорю, что ты сама себя гробишь, — упрямо продолжил он, опираясь обеими руками на палку. — Один раз в трясину ввалишься — и конец. Тут не больница, никто искать не пойдёт.
— Не ввалюсь, — коротко бросила Кира, даже не взглянув в его сторону.
— Все так думают, — проворчал Матвей, но спорить больше не стал.
Она молча потянулась к корню калгана, нож легко вошёл в сырую землю, обрубил корень, который с хрустом отделился и тяжело упал в корзину. Земля прилипала к пальцам, к рукавам, но Кира работала точно, ловко, не спеша.
— Ну и ради кого, скажи, ты тут мокнешь? — не унимался Матвей, глядя, как она отряхивает ладони.
— Ради всех, кто потом придёт ко мне с кровью, — просто сказала она, не объясняя.
— Опять твои страшные слова, — вздохнул он, почесал шею под воротом, словно надеялся там найти утешение.
— Это не страшные слова, — устало возразила Кира, чуть прикрывая глаза, — это просто кровь.
Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону, будто искал там ответ, которого никогда не было ни в этом лесу, ни в словах, ни в ком из живых.
— Ты как мужик, — сказал Матвей, уставившись куда-то мимо неё, — ни слова простого, всё как будто из книжки, не по-нашему.
— А ты хочешь, чтобы я шептала? — Кира усмехнулась, голос стал чуть насмешливым, чуть усталым. — «Корень на силу, корень на кровь»? Вот так, да?
— Да хоть шепчи, — вздохнул он, обвёл взглядом лес, будто надеялся, что за их разговором никто не подслушивает. — Людям спокойнее будет.
— А мне? — спросила она спокойно, будто издалека.
— А тебе что? Тебе всё равно, — отмахнулся он. — Ты чужая.
Она вскинула голову, лицо стало жёстче, подбородок дрогнул.
— Я не чужая. Я здесь живу.
— Живёшь-то живёшь, — пожал плечами Матвей, — да не с нами.
— А как с вами, если вы каждое слово моё слушаете, как приговор?
— Потому что не понимаем, — признался он тихо, будто стыдясь, что такие слова вырвались.
— Так спроси, — коротко бросила она, взгляд твёрдый, усталый.
— Да спрашивали уже, — буркнул Матвей, — только ответов не поняли.
Он шагнул ближе, заглянул в корзину, где среди комков земли лежали тёмные корни, сырые, будто только что оторванные от живого.
— Это всё ради кого-то? — спросил он уже тише.
— Женщина рожает тяжело, — ровно ответила Кира. — Если не дам отвар — умрёт.
— Опять эти твои отвары, — скривился он, — может, бог даст — выживет и без трав.
— Может, — кивнула Кира. — А может, и нет.
Он помолчал, отводя взгляд, будто искал в лесу оправдание и себе, и ей.
— У тебя бы вера была — легче жилось бы, — Матвей скривил губы, будто хотел поучить, но голос звучал неуверенно.
— У меня есть вера, — спокойно ответила Кира, не поднимая взгляда от корзины. — Только не та, что у вас.
— А какая же? — спросил он, щурясь.
— В то, что если что-то знаешь, надо делать. Даже если страшно, — сказала она тихо, и в этих словах не было вызова, только усталость и простая необходимость.
Он нахмурился, смотрел пристально, будто увидел перед собой вовсе не девушку, а что-то совсем другое.
— Ты сама себе страшная, знаешь? — сказал он, чуть шепотом.
— Знаю, — ответила Кира, не отводя глаз, в голосе была лёгкая усмешка.
— Так и живёшь, что ли, с этим знанием? — он наклонился ближе, словно пытался понять, не врёт ли она.
— А ты с чем живёшь? С пустыми словами? — спросила она в ответ, не ссорясь, просто констатируя.
Он хмыкнул, отвёл взгляд в сторону болота, где сквозь туман мерцали старые пни.
— Ты не такая, как все, Кира, — выдохнул он, а голос стал мягче, почти жалостливым.
— И что теперь? Сжечь? — спокойно спросила она, не глядя.
— Не сжечь, — Матвей покачал головой, — просто жаль тебя.
— Не надо жалеть, — перебила Кира, будто это слово было опасней трясины.
— А что тогда делать? Смотреть, как ты одна по болоту ходишь? — упрямо спросил он, но теперь в голосе слышалась усталость, почти тревога.
— Если я не схожу — кто-то не доживёт до утра, — сказала она, сжимая в ладони комок земли.
— Ты себе цену набиваешь, — вздохнул Матвей, но в голосе не было злости, только признание.
— Я знаю цену жизни, — тихо ответила Кира.
Он будто хотел что-то возразить, но слова застряли, остались где-то внутри. Только тяжёлый выдох сорвался, и Матвей отступил к дереву, прислонился спиной, будто вся сила разом вышла из него.
— Давай хоть помогу нести, — неуверенно предложил Матвей, будто боялся, что она снова оттолкнёт.
— Не надо, — коротко ответила Кира, поднимая корзину повыше, чтобы грязь не заляпала бок.
— Корзина тяжёлая, — упрямо повторил он, делая шаг навстречу.
