— Почему? — удивился он, почти растерянно.
— Потому что если перестану — стану, как они, — спокойно произнесла она, и в словах не было ни гордости, ни обиды.
Он кивнул, глянул через плечо — в сторону, где между деревьев виднелись крыши, тонкая нить дыма.
— Тебе бы бежать отсюда, пока не поздно, — сказал он негромко.
— Поздно уже, — ответила Кира, с горькой уверенностью.
— Совсем?
— Совсем, — повторила она, даже не пожав плечами.
Они стояли молча, комары сновали между лицами, лес гудел, воздух звенел, будто время само задержало дыхание.
— Ладно, — сказал он наконец. — До деревни дойдёшь — скажи, что видел тебя. Чтобы не искали.
— Искать не будут, — чуть улыбнулась Кира, но усталость сквозила в каждом слове.
— Всё равно скажи, — упрямо повторил Лавр.
Она кивнула, подняла глаза, задержала взгляд.
— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.
— Лавр, — ответил он неохотно, будто стеснялся.
— Странное имя.
— Зато настоящее, — ответил он чуть твёрже. — А тебя?
— Кира.
— Не слышал такого.
— И не услышишь, — сказала она, глядя в сторону.
Он пожал плечами, отвернулся, уже шагнул в заросли, но вдруг обернулся, будто что-то вспомнил:
— Там, за кочками, тропа суше. Левее держись, не провалишься.
— Спасибо.
— Не за спасибо. Просто не хочу потом тебя вытаскивать.
— Всё равно спасибо, — тихо повторила она.
Лавр не ответил, исчез между деревьями так, будто растворился в тени, оставив только шорох и лёгкий след в сыром воздухе.
Кира осталась одна. Торф под ногами шевелился, поднимался, будто дышал, а запах багульника накрыл её тяжёлой, вязкой волной. На миг закружилась голова.
Глава 14. Взгляд льда и крови
Кира прижалась к сырой, холодной коре осины, стараясь не дышать глубоко — воздух вибрировал, будто в самом болоте билась чья‑то тревога. Под валенками мох промок до нитки, вода поднималась то ли из земли, то ли из самого её сердца. Она почти не ощущала пальцев на руках, только корзина вдавливалась в плечо, словно лишняя тяжесть.
До неё не доходил жар костра — только сухой, глухой треск и запах гари, терпкий, липкий, такой, что во рту становилось горько. Дым клубился среди ветвей, стелился низко, смешивался с запахами мяса, железа, вина, мужского пота. Всё вокруг казалось одним живым, тяжёлым телом: лес дышал, дым дышал, вино дышало в крови.
На поляне кипела жизнь. Голоса сливались в низкий, почти звериный шум — как в логове, где добыча ещё тёплая.
— Держи покрепче, не урони! — хрипло крикнул кто-то, и вертельная палка качнулась над костром, от неё отлетели капли горячего жира.
— Да держу я, — буркнул второй, в голосе раздражение, будто спорил с судьбой, — он весь скользкий, как чёрт, этот кабан.
— А ты бы не облизывал руки каждый раз, — захохотал третий, сипло, с животной радостью, — то, глядишь, и не скользил бы.
— Сам попробуй, — огрызнулся первый, — жар от костра как из кузни, глаза режет.
— Да хоть бы и режет, — лениво бросил кто‑то ещё, — мясо зато будет с корочкой, княжич любит так, чтоб хрустело.
— А где он сам‑то? — спросил голос, и все на миг стихли, будто ищут глазами хозяина.
— Вон, стоит.
Кира осторожно сдвинулась боком между осинами, чуть наклонилась, чтобы не выдать себя ни тенью, ни вздохом. Между стволами открылась поляна — на свету, в самом центре, стоял парень: высокий, рыжеватый, волосы спутаны, шапки нет, на груди рубаха распахнута, по коже — пятна бурой крови, то ли его, то ли звериной. Лицо усталое, тени под глазами, губы сухие, но в глазах ни страха, ни раздражения — только глухое, упругое спокойствие, будто он держит в себе сразу и себя, и всех этих людей.
Он слушал, не вмешиваясь, не давая ни жеста, ни слова. Огонь плясал в его глазах отражением, казалось, будто вся поляна ждёт только его знака, хотя никто в этом и не признается.
— Я ж говорил, что мы не догоним, — хрипло заметил один, присев на поваленное бревно, с усталостью и злостью вполголоса. Руки у него дрожали, будто весь день работал топором.
— Хитрый-то хитрый, да мясо его теперь у нас, — не согласился другой, молодой, с лицом в саже и жире, вытирая рот рукавом. — Так что кто хитрее?
— Молчи, пока жрёшь, — проворчал третий, широкий в плечах, с налитыми глазами. — А то подавишься, умник.
Кружка глухо стукнула по дереву, кто-то пролил мимо, зашипел, кто-то тут же выругался, — весёлый гогот покатился по поляне, словно волна, но тут же затих, наткнувшись на молчание в центре.
Владимир — Кира уже не сомневалась, что это он, — взял у товарища нож, медленно повертел в ладони. Клинок, чуть искривлённый, играл бликами в огне, будто змея скользнула по свету.
— Ничего вы не понимаете, — негромко бросил он, не поднимая взгляда, будто говорил сам с собой. — Этот зверь бежал не от нас.
— А от кого? — переспросил Данило, тот, что вертел мясо, его голос был упрямым, как и руки.
— Не знаю, — Владимир протянул нож обратно, осторожно, будто отдавал чужую вещь, — но он уже был напуган. Сердце у него билось так, будто его гнали долго, и не только мы.
— Может, волки, — сказал кто-то, пожав плечами.
— Волки не гонят к людям, — спокойно ответил Владимир, чуть понизив голос.
В этот момент повисла особенная тишина, огонь треснул, в стороне коротко фыркнула лошадь, чей-то ремень позвякивал в темноте, но никто не решался перебить это молчание.
— Ты всё видишь, княжич, — тихо сказал старший из них, с густой седой бородой, голос его гудел, как барабан, — но что с того? Зверь — есть зверь. Нам-то мясо, а не страх его.
— Я просто сказал, — отрезал Владимир, взгляд стал резким, губы сомкнулись.
Он повернулся к костру, взял кружку, прижал к губам, но не пил. Лицо жёсткое, губы потрескались, в глазах солнце блестело так сильно, что казалось — они выгорели изнутри, стали почти белыми, будто он смотрит сквозь всё, что его окружает.
— Эй, налей княжичу ещё! — прокричал кто-то с другого края поляны, слова унеслись в дым и весёлый гвалт.
— Не надо, — спокойно, но твёрдо отозвался Владимир. — Хватит.
— С чего это вдруг? — спросил кто-то из-за костра, вытягиваясь вперёд, будто хотел заглянуть ему в глаза.
— С головы, — коротко бросил княжич, не поворачивая головы. — Гудит.
— От чего ж ей гудеть? — фыркнул Данило, раздувая угли. — Мы же весь день в лесу, воздух чистый.
— А ты думаешь, воздух тут чистый? — тихо переспросил Владимир, смотря куда-то в костёр, словно разговаривал не с Данилой, а с собой.
Данило не понял, пожал плечами, на губах осталась улыбка, но в глазах появилось сомнение.
Кира, стоя в тени за осинами, ловила каждый звук, каждое слово, будто только этим могла удержаться на плаву в этом пьяном, дымном мире. Сердце стучало так неровно, что казалось: вот-вот выдаст её, и сразу рухнет вся её скрытая жизнь. «Не смотри. Только не двигайся».
— Да ладно тебе, княжич, — попытался поддразнить кто-то помоложе, — отдохни. Пусть Данило караулит.
— Данило караулит — значит, завтра всех перережут, — бросил Владимир, даже не обернувшись. — Помолчи лучше.
Смех раздался, острый, на вздохе, но в нём уже был нерв — что-то скребущее под кожей.
— Говорят, у холма старое капище, — неожиданно вскинул голос один из воинов, поглядывая на лес. — Место нехорошее.
— Кто говорит? — Владимир не поднял глаз, но в голосе уже скользнуло внимание.
— Люди, — неуверенно буркнул тот, отвёл взгляд.
— Люди, — повторил княжич, усмехнулся, но коротко, будто что-то вспомнил. — А ты видел хоть одного живого тут, кроме нас?
— Нет, но следы были, — не сдавался воин.
— Следы есть у всех, — Владимир чуть наклонился к костру, глаза его блестели в огне. — Даже у теней.
Кира сжала ладонь на шершавой коре осины так крепко, что ногти больно врезались в кожу. Под пальцами — смола, влажная, густая, как кровь. От костра тянуло запахом мёда, жареного жира, в дыме плавали голоса, крики, и всё это было реальным, настоящим, ни капли не книжным. Она вдруг ощутила: каждый их вдох, каждый вскользь брошенный взгляд, даже как в мёде плавают клочки воска, как пыль оседает на плечах кольчуг — всё это не прошлое, не хроника, а просто — жизнь.
