— Я справлюсь, — не оборачиваясь, бросила она, голос был резкий, будто ножом по корню.
— Упрямая, — покачал головой Матвей, в словах слышалась невидимая улыбка. — Как староста.
— Как врач, — спокойно поправила Кира, поправив ремень на плече.
Он усмехнулся, но на губах улыбка не задержалась.
— Ты бы это слово поменьше говорила, — сказал он тише. — Народ его не любит.
— А народ любит умирать? — спросила она, и в голосе проступила не злость, а усталость, холодная, как вода в болотной луже.
Он опустил глаза, замялся.
— Нет, — признал негромко.
— Тогда пусть терпят, — сказала Кира, подняла корзину, почувствовала, как тяжесть пробирает плечо до самого сердца.
Сделала шаг, потом ещё, земля заскрипела, чавкнула под ногами, вода медленно залила валенки до щиколоток — липкая, холодная, будто обнимала изнутри.
— Стой, — вдруг сказал Матвей, чуть громче, чем обычно. — Не туда.
— Что? — обернулась Кира, склонила голову.
— Там трясина, — махнул он рукой. — Левее иди, вдоль кустов.
Она обошла, шагнула в сторону, не глядя на него, только бросила через плечо.
— Спасибо.
— Да пожалуйста, — вздохнул он, но голос чуть дрогнул. — Только живой вернись.
Кира кивнула, даже не оглянувшись, шаг за шагом уходя в глухой, вязкий лес.
Комары не унимались, воздух дрожал, будто где-то совсем рядом собиралась гроза, и каждый шаг отзывался в груди тревогой — тяжёлой, липкой, но родной.
— Кира! — крикнул ей вслед Матвей, голос дрожал от тревоги, хотя старался держаться бодро. — Если не вернёшься к вечеру — я пойду искать!
— Не надо, — откликнулась она, даже не замедляя шаг, только чуть повернула голову, чтобы голос не потерялся в зарослях. — Второго утопленника деревня не вынесет.
— Да пошла ты! — вспылил он, голос сорвался, но тут же стих, и тише, уже почти ласково: — Береги себя, ведьма.
Кира улыбнулась краешком губ, так, чтобы никто не увидел.
Она пошла дальше, не оглядываясь, туда, где лес сжимался крепко, болото пахло и гнилью, и чем-то тёплым, прячущим в себе надежду, словно в самом его сердце жил кто-то, кто когда-то тоже мечтал выбраться отсюда.
Шаг за шагом вязкая земля засасывала ноги, хлюпала под сапогами, стонала, будто жалуясь на чужое присутствие. Корзина тянула плечо вниз, ремень врезался в кость, а спина ныла так, что дышать становилось труднее. Воздух стоял тяжёлый, прелый, будто его можно было зачерпнуть ладонью, оставить след на запястье.
— Твою мать… — выдохнула Кира сквозь зубы, когда очередной раз оступилась, нога ушла по щиколотку в ледяную жижу. — Опять в грязь.
Она присела, потянула за валенок, вытащила — вода хлынула с бока, чёрная, как нефть, плотная, отражающая в себе её лицо и тонкую полоску солнца между ветвей.
Тут же, слева, в кустах что-то прошелестело — не птица, тяжелей, осторожней. Кира вздрогнула, схватилась за нож, ладонь липкая, скользкая.
— Кто тут? — позвала, и в голосе дрожи не было, только усталость и досада.
Ответа не было. Только в глубине — короткий, сдавленный треск ветки, и странный, будто человеческий выдох — пых, будто кто-то проверил силу болота, не решаясь идти дальше.
Лес замер. Воздух давил на плечи, а тишина вдруг стала плотной, как стена.
— Если это зверь — иди мимо, — сказала Кира, стараясь придать голосу твёрдости, хотя в животе всё стянуло.
— А если человек? — отозвались из-за кустов, голос молодой, с хрипотцой.
— Тогда покажись, — спокойно бросила она, не пряча ножа.
Из-за сосен вышел парень, худой, чуть сутулый, волосы мокрые, прилипли ко лбу. В руках держал корявую палку, будто копьё, смотрел пристально, с опаской.
— Чего орёшь? Лес не твой, — сказал он насмешливо, губы дёрнулись.
— Я и не кричала, — спокойно парировала Кира, чуть приподняв подбородок.
— А нож зачем вытащила? — парень прищурился, разглядывая её руки.
— На комаров, — ответила она просто.
— Ага, на комаров ножом, — фыркнул он, усмехнулся, будто это была лучшая шутка дня. — Небось опять травы ищешь?
— Ищу, — кивнула Кира, корзина на плече качнулась сильнее.
— Говорят, ты с болотом разговариваешь, — парень почесал затылок, прислонился к стволу.
— Говорят, — согласилась она. — А ты веришь?
— Я не знаю, — честно признался он. — Болото, может, и отвечает кому… Только ты-то зачем сюда? Сдохнуть хочешь?
— Работать, — коротко сказала Кира, и по голосу было ясно: спорить не станет.
— Работать? — усмехнулся, ткнул палкой в её корзину. — Ради вот этого?
— Ради людей, — отозвалась она, чуть сжав ремень.
— Людей? — он усмехнулся, скривил губы. — Тех, что тебя ведьмой зовут?
— Хоть ведьмой, лишь бы не померли, — спокойно сказала она, глядя куда-то мимо его плеча.
— Эх ты, — качнул головой парень. — Сама себе яму роешь.
— Знаю, — ответила Кира, взгляд был твёрдым, коротким. — Но корни сами не вылезут.
Он присел рядом, молча выдернул багульник, поднёс к лицу, понюхал и сморщился — запах был тяжёлый, кислый, болото лезло в нос.
— Воняет, — сказал он, поморщившись, выбросил ветку.
— Лечит, — бросила Кира спокойно, не обиделась.
— Так же, как и ты? — прищурился он, не отпуская, хотел поймать на слове.
Она посмотрела остро, с усталостью, как глядели люди, которые слишком много знали о боли.
— Хочешь помочь — держи корзину, — коротко бросила Кира, снимая ремень с плеча. — Не хочешь — не мешай.
— Да держу я, держу, — проворчал парень, взял корзину, взвесил на руке. — Тяжелая, зараза.
— Зараза — не корзина, — отрезала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А равнодушие.
Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение.
— Слыхал я, как ты умничаешь, — заметил, усмехаясь. — Староста говорил, что у тебя язык — как нож.
— Так пусть не лезет под лезвие, — спокойно бросила Кира.
— Не боишься так говорить? — спросил он, присматриваясь, будто впервые увидел в ней что-то настоящее.
— Устала бояться, — честно сказала она, стряхнула грязь с руки.
Он вгляделся пристальней, заметил — лицо в земле, глаза усталые, под веками краснота, губы потрескались.
— Ты не отсюда, — сказал вдруг, тихо, словно не для неё, а для себя. — Видно сразу.
— Поздно это понимать, — ответила Кира, отвернувшись.
— А что, если уйти хочешь? — спросил он, почти шёпотом.
— Куда? — отозвалась она спокойно. — Назад дороги нет. Вперёд — болото.
— И всё же идёшь, — парень вздохнул, посмотрел на тропу.
— Потому что кто-то должен, — просто ответила она, наклоняясь к кусту.
— А кто велел? — спросил он, будто хотел поймать её на слове.
— Никто. Я сама, — сказала Кира, и в голосе прозвучала твёрдость, от которой не бывает отговорок.
Он задумался, помолчал, переступил с ноги на ногу, потом вдруг сказал.
— Странная ты.
— Зато живая, — усмехнулась Кира, поднимая палку.
— Пока, — кивнул он, и взгляд у него был тревожный, будто за неё.
— Пока, — тихо повторила она, взгляд короткий, цепкий. — А ты чего сюда забрёл?
— Ловушку проверяю, — сказал парень. — Белку хотел поймать.
— А поймал ведьму, — усмехнулась она, и впервые за день улыбка задержалась на губах.
Он усмехнулся в ответ, по-своему, по-мальчишески, и в этом смехе было что-то лёгкое, человеческое, будто болото на миг стало чуть светлее.
— Ведьмы вкуснее белки, — с показной бравадой сказал Лавр, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, будто ждал, что она обидится или испугается.
— Попробуй, — тихо ответила Кира, и слова прозвучали не как угроза, а как усталый вызов, без злости.
Он переминался с ноги на ногу, будто забыл, что хотел сказать, потом вдруг сник, сбросил насмешку, голос стал тише, искренней:
— Ладно. Не держи зла. Просто люди тут… простые. Глупые.
— Я знаю, — Кира выпрямилась, не отвела взгляда.
— И всё равно для них стараешься?
— Да, — коротко, без оправданий.
