— Здравствуйте, — тихо сказала, голос почти растворился в тёплом тумане от печных труб.
— Здравствуй, — отозвался первый, не глядя ей в лицо, а второй только шмыгнул носом, будто снег попал за ворот.
— Полозья чините? — спросила она, мягко, словно говорила с детьми.
— Ага, — кивнул рыжий, — лопнули. Мороз поджал, да дерево сырое, трещит.
Кира наклонилась, посмотрела на расколотый край, провела пальцем по шершавой поверхности.
— Можно попробовать обжечь края, чтоб не трескалось, — предложила она, не поднимая глаз.
— Что? — мужики переглянулись, второй нахмурился.
— Обжечь. Чуть-чуть. У нас так делали, — объяснила Кира просто, будто сама недавно училась.
— У нас? — рыжий прищурился, в глазах мелькнуло любопытство и недоверие. — Это где у вас?
— Далеко, — коротко бросила она, выпрямилась и двинулась дальше по тропинке.
Мужики переглянулись, в воздухе повисло не то недоверие, не то странная, цепкая тревога, как бывает после чужого взгляда.
— Слышал? — рыжий мужик кивнул в сторону, куда ушла Кира. — "Далеко".
— Ну и пусть далеко, — отмахнулся второй, закручивая гайку на полозе. — Лишь бы чинить помогала, а там хоть с Луны.
— Ага, — фыркнул первый, — а то завтра лечить придётся, если полоз на руку упадёт.
Впереди у колодца сгрудились женщины, вёдра расставлены по кругу, из каждого шёл тёплый пар, будто вода в них только что из печи. Одна, в тёмном платке, первой заметила Киру, поманила коротким кивком:
— Эй, девка, иди сюда.
Кира подошла, обтерла ладони о подол, ждала без страха.
— Чего? — спросила, не глядя в глаза.
— Ты ж знаешь, как от кашля лечить? У малого моего ночью опять хрипел, — женщина прикусила губу, смотрела с тревогой и неохотой сразу.
— Знаю, — спокойно ответила Кира. — Отвар нужен, из мать-и-мачехи и подорожника.
— Где ж я их найду зимой, — вздохнула другая, в голосе усталость, будто всю ночь воду таскала.
— У меня есть немного, — Кира покосилась на вёдра, — принесу.
— Сколько брать? — женщина потянулась к мешочку у пояса.
— Не бери ничего, — покачала головой Кира. — У меня и так есть.
— Да не… возьми хоть яйцо, — настаивала женщина, не веря, будто боялась остаться должной.
— Не надо, — тихо сказала Кира. — Просто возьмите, если поможет.
Женщина посмотрела пристально, задержала взгляд, будто хотела что-то увидеть в глубине глаз.
— Ты чего, добрая, что ли?
— Нет, — Кира чуть отвела взгляд. — Просто знаю, как тяжело, когда болеют.
— Ну… ладно. Принеси тогда вечером.
— Принесу.
Она отошла, плечи чуть расправились, будто груз сбросила. Уже за спиной раздался негромкий, почти весёлый шёпот:
— Гляди, не страшно уже с ней говорить.
— А чего бояться? — откликнулась другая. — Живой человек. Только глаза у неё… странные.
— Умные, — вставила третья.
— Умные — это и страшно, — оборвала первая.
Кира шла дальше, снег под ногами скрипел размеренно, будто сердце билось в такт шагам, и каждый звук отзывался в груди ровно, без суеты.
У избы старосты стояла толпа — мужики спорили, кто-то громко смеялся, дети катались по насту, дым из трубы клубился в небо.
— Кира! — голос старосты прорезал шум толпы, с хрипотцой, но уверенно.
Она остановилась, чуть поежилась от резкого перепада: только что среди женщин, теперь — перед ним, на виду у всех.
— Да, — откликнулась осторожно, стараясь говорить ровно, без лишней покорности и без дерзости.
— Подойди-ка, — он кивнул в сторону, где тень от крыши лежала на снегу длинной, кривой полосой.
Староста стоял, опершись плечом о бревно, в руке зажата жестяная кружка, по которой стекала капля — не то воды, не то самогона. Лицо крупное, усы примёрзли к щеке, но глаза внимательные, следили, как у пса на цепи.
— Слыхала, князь к нам на охоту собирается? — спросил негромко, будто между делом, но по лицу было видно — ждёт, выгадывает.
— Нет, — ответила Кира, едва заметно пожав плечами. — Откуда?
— Варяги болтали у реки. Твоего любимца поминали, — усмехнулся, глядя из-под бровей.
— Не моего, — резко вырвалось у неё, и голос прозвенел, как ломкая льдинка.
— Ну, как сказать… — протянул староста, — все шепчутся, что видела его во сне, знала наперёд.
— Глупости, — тихо бросила она, отвернувшись, будто слова были сорняками, что легко вырывать, но трудно забыть.
— Может, и глупости, — староста пожал плечами, сделал глоток, кивнул задумчиво. — Только слухи, знаешь, не без дыма.
— Вы сами придумали дым, — ответила Кира, глядя прямо, не моргая.
— А ты не горячись, — усмехнулся он, — я ж не про то. Просто… если князь приедет — тебе тихо надо быть. Не высовываться, — голос стал мягче, но от этого не менее тревожным.
— Почему?
— Потому что таких, как ты, князья не любят, — сказал он негромко, поджав губы, — слишком умных не любят. Кто много видит — тот много знает, а кто много знает, того боятся.
— Я никому зла не сделала, — сдержанно сказала Кира, в груди что-то зашевелилось, будто царапали изнутри.
— Да хоть добро делай, всё одно — не поймут, — староста тяжело вздохнул, разглядывая свою кружку, будто надеялся там найти ответ.
— А если поймут? — спросила она, уже тише.
— Тогда испугаются ещё больше, — ответил он с усталой насмешкой, как будто уже сто раз видел это раньше.
Он поднял кружку, сделал неторопливый глоток, не сводя с неё взгляда.
— Слушай, — сказал медленно, — я не дурной. Я вижу, ты пользу приносишь. Только запомни: польза — это пока людям удобно. А как перестанет — так и креститься начнут, как раньше.
— Я знаю, — просто сказала она, не отводя взгляда.
— Ну, и живи с этим знанием, — чуть улыбнулся он, отступил к стене.
Кира кивнула, развернулась и пошла прочь — медленно, не торопясь, будто каждое слово оставило в снегу отдельный след.
— Эй, Кира! — кто-то из мужиков, хрипло, в затылок, будто хотел укусить словом. — Не боишься, что князь-то рыжий, злой?
— Я видела хуже, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине растекается чужая злость, как тепло от жара, только наоборот.
— О! — засмеялся кто-то с переливом, словно по стеклу ложкой провели. — Видала хуже князя!
— Пусть смеются, — проворчал староста, не громко, но так, что слышно было всем. — Смеются те, кто не понимает, что беда уже идёт.
Кира шагала дальше по улице, ноги в снегу, платок на затылке, и казалось: даже ветер знает её имя. Каждый взгляд лип — холодный, оценивающий, как будто и не человек перед ними, а загадка, от которой хочется отвернуться и оглянуться тут же.
У старого забора — горбились дети. Мальчишки катали комки, одна девчонка стояла чуть поодаль. Один, в латаной шапке, шагнул навстречу, посмотрел на неё широко, не мигая.
— Кира, а правда, что ты лошадь вылечила?
— Правда, — кивнула она, слова ложились в снег, тяжёлые, как камни.
— А князя сможешь? — выдохнул он, глаза заблестели.
Она остановилась, посмотрела на него — невысокий, нос облуплен от мороза, пальцы чёрные от земли.
— Князя не лечат, — сказала тихо. — Его боятся.
— А ты? — спросил мальчик, голоса не хватило, пришлось выдавить шёпотом.
Она присела, лицо почти на уровне его глаз, смотрела долго — как на свечу в темноте.
— Ещё не знаю, — честно сказала.
Он замялся, перемялся с ноги на ногу, достал из кармана сухой, морщинистый кусочек яблока, протянул ей.
— На.
— Зачем? — удивилась Кира, тепло вдруг защекотало внутри.
— Просто, — пожал плечами он, будто иначе и быть не могло.
Она взяла, поблагодарила. Вкус яблока был кислый, чуть горчил, но в этом был смысл — чужой, не нуждающийся в объяснении.
В воздухе пахло дымом, сани где-то позвякивали железом, снег под ногами скрипел ровно, будто внутри завёлся тихий, уверенный метроном. Вдруг откуда-то с юга потянуло чем-то острым: смолой, металлом, конским потом — чужое, настойчивое, как поступь весны в феврале.
