Полторы сотни дощаников только на людей, а на обоз — вдвое больше! Или, если конями да волами… Нет, скотина съест кормов больше, чем сможет увезти!
В странной ситуации оказался тогда государь: у него имелось 63 полка солдатских и рейтарских, всего ему служило более 160 тысяч воинов [*] — а послать на Амур никого нельзя. Хун Бяо никогда не узнал о том, как к самодержцу практически явился призрак чернорусского Большака, который предупреждал, что в его земли царскому войску хода не будет. Словно, сама страна, укрывшись холодными горами, защищает живущих там воров и иуд.
Только года полтора спустя Олексий Лександрович услыхал средь бесед дьяков думских, что долго Фёдор Алексеевич судил да рядил с боярами, как быть. Дожидаться ответа от посланника не имело смысла — и так ясно, что ответят мятежники. Поэтому сразу послали за Камень рейтарский полк Данилы Пульста из Казанского разряда [**]. Его стрелки и копейщики прошли немало боёв с башкирами (это когда долго и трудно договаривались о том, чтобы ставить железные заводы на реке Яик подле Железной горы — тоже ведь придумка Дурнова). Роты в полку сильно поредели, так что не набиралось и четырех сотен. Вот их без труда в поход смогли снарядить.
Пульст должен был идти через всю Сибирь и принимать в свой сводный отряд местных служилых людей (на что полковнику были даны грамоты с волей государевой). Так решили сберечь казенные деньги, да и войско набиралось бы постепенно и не требовалось его в полной мере содержать весь путь по Сибири.
Поход Пульста в сибирских острогах запомнили, как набег саранчи. Он не только прибирал всех свободных людишек, но и вытребывал хлеб и корм на содержание отряда. Приказные да воеводы стенали, махали вслед ему кулаками, но по итогу, уже за Байкалом, в Удском острожке собралось у него сильно более тысячи человек — огромная сила. В Иркутске собрал полковник большой припас, только, покуда ждал в Удском конца холодов, почти всё проел. Так что за горы, к Амуру, царское войско чуть ли не бегом бежало. И поспешило — чуть ли не сотня народу померзла в пути. Более того, похоже, что в горах помер и сам полковник. Хун Бяо так толком и не вызнал, как именно погиб Данило Пульст, но точно не в сражении.
А вот сражение было. Никаких подробностей о нем лекарь узнать так и не смог, ясно только, что соборная рать царя Фёдора потерпела полнейший разгром. Как ни мчал гонец на закат, весть о поражении добралась до Москвы только зимой 1686 года. Вот так медленно и долго жизнь течет, если требуется через всю Сибирь туда-обратно передвигаться. Еще в 80-м черноруссы поняли, что Сашко сгинул. Отложились от Москвы. И только через шесть лет ясно стало, что поход против них завершился разгромом. Словно, и впрямь, Темноводье — это совсем чужая земля. Запредельная.
На тот раз государь Олёшу не вызывал, не расспрашивал, не ругал. Так что лекарь о войне лишь весной узнал, и то — случайно. А узнав — не удивился.
Потому что Сашко ему о том сам сказывал.
Хун Бяо окончательно отбросил попытки очистить разум. Зачем бежать от очевидного — сердце его с самого утра жаждало беседы.
Даос повернулся к стене, вздохнул чуть слышно, потом медленно поклонился и прошептал:
— Ну, здравствуй, друг Сашко…
[*] Чтобы не быть обвиненным в голословности, количество полков и войск автор взял с Росписи ратных людей 189 года (ну, вот такой год нашелся). У царя Федора имелись 25 конных и 38 пеших полков (это, не считая стрелецких, черкасских полков и дворянского ополчения). Всего 164 тысячи 232 человека. Думается, в нашей версии истории, благодаря чернорусскому золоту, этих полков стало еще больше, но за несколько лет мира, царь мог сократить армию. Так что, пусть будет, как по Росписи 189-го.
[**] Данило Пульст — информации про этого полковника мало. Точно рейтарским полковником он был в начале 80-х. Автор знает, что в русской армии тот служил с 60-х годов, будучи еще прапорщиком. А после, в 90-х, его имя фигурирует в списках Семеновского полка (того самого). Увы, появление Дурнова в этом мире резко сократило карьеру Данилы Пульста. Хотя, эта перемена — ничтожна на фоне иных!
Глава 3
— Давненько не болтали…
Перед щуплым лекарем стояла глухая стена. Красивая, аляпистая, вся в изразцах. Олёша отлично помнил, какая керамическая плитка ему нужна, но старательно отсчитал семь плиток вниз и четыре влево. Потом нажал.
Нет, конечно, его тайник так просто не открывался. Народ Хун Бяо с древних времен преуспел в подобных хитростях, а даос в юности много читал. По всей немалой стенке было раскидано 14 изразцов с пустотами. Так что простым простукиванием найти нужный будет непросто. И одного нажатия на оный недостаточно. Требуется ритмично надавить на плитку трижды. И самое главное — всё это время потребно давить ногой на определенную половицу в полу. Та с помощью рычагов скрытно придерживала тайный запор…
И тогда тайник откроется.
Совсем крохотная камора, в сухом полумраке которой лежит всего лишь одна вещь — пачка побуревших от времени листов бумаги. С поломанными краями и густо-густо исписанных. Когда Хун Бяо их нашел, когда прочитал и понял, какие страшные тайны попали в его руки, то сделал всё возможное, чтобы никто и никогда не узнал об этих записях. Зато сам… Периодически он запирался на все засовы, доставал листки и перечитывал их снова и снова. Иногда даже даос шепотом вступал в диалог с мыслями Дурнова.
Записки были разрозненными и бессистемными и касались самых разных тем. Сашко много писал о войнах и о европейской жизни.
«Как было бы здорово остановить турок под Чигирином. Это же реально возможно! Османы уже на пределе своих сил. Это их последний натиск на западный мир. Полякам они дали по ушам, Чигирин тоже забирают, но дальше, под Веной у них уже не получится. Слишком много фронтов, слишком много врагов. А денег мало — сухопутные торговые пути уже не так востребованы. Вот если бы еще и под Чигирином им врезать! Порта тогда покатится под откос еще сильнее. Можно и о проливах подумать…».
Собственно, эти слова и успокоили Олёшу, когда царь Федор запустил руку в чернорусское золото для снаряжения новых полков против османов. Лекарь почувствовал, что Большак это решение одобрил бы.
Дальше, кстати, в его записках мысль полетела совсем в другую сторону.
«Порта в любом случае обречена. Европейцы открыли морские пути и прочно их заняли. Все деньги теперь текут по ним. Уже пришло время не рыцарей и королей, а торгашей и производителей. И России нужно тоже двигаться. Тоже меняться. Без своей торговли, без своих заводов — вечная отсталость. И море! Так нужно море…».
Дальше Сашко много писал о том, что их Восточное море — в разы лучше и Черного, и Балтийского. Писал, как можно будет спокойно его осваивать с помощью московской поддержки…
«Они сильно опередили нас почти везде: испанцы с португальцами, французы с англичанами, шведы с голландцами. Но на Восточном море мы будем первыми. Обустроим базы, построим фрегаты, не пустим их ни в Китай, ни в Японию».
Олёша вздохнул. Дурной совсем не знал, что случилось между Россией с Русью Черной.
— Прости, Сашко. Не выйдет у нас строить твои фрегаты, кажется. Темноводье теперь не об руку с Москвой идет. Москва вообще против Амура исполчилась…
Не предвидел этого сын Черной Реки. Хотя, в других случаях записи его были пугающе прозорливы. Про царицу, например. Дурной даже имя ее знал! И знал, что ей гибель грозит.
«Агафья — это, наверное, хорошо. Вырвать Федора из лап родни его Милославской, из лап замшелого родового боярства. Такие вот выскочки худородные могут стать хорошей опорой. Они и местничество подсобят порушить, и введение „Табели“ поддержат — это им же выгодно. (Олёша, правда, сколько не перечитывал, так и не мог понять, о какой Табели речь идет). А то, что царица полячка… Так и это не так уж плохо. России нужно тянуться к Европе. Но можно ведь и не превращаться в неё огульно? Все эти чулки с треуголками… Можно ведь и на польский манер осовремениться. Жалко даже, что Агафья так быстро помрет».
