Вот и этого тоже можно было с легким сердцем отправить за море…
Если бы этот странный иноземец не скрывал так старательно свое происхождение.
«Зачем ему это? — снова и снова мучил себя вопросами Демид. — Он не хочет, чтобы мы его вернули в Чосон? Или не хочет, чтобы прознали, что он чосонец?».
Много странностей. Много вопросов.
«Не отпущу его… Промурыжу до холодов, а там уже займусь крепко».
И, едва решение принял, как густой сон сразу навалился на Демида… Но не тут-то было. В полной тьме и кромешной тишине он чутьем охотника приметил движение — но поздно! Резкая тяжесть придавила его к лавке, а на груди он почувствовал пару мягких лап.
— Амба… Чертёнок! — След Ребёнка наугад нащупал лобастую голову и шутейно потеребил зверя за ухо.
Лесной кот недовольно фыркнул — Демид поморщился от вони из пасти хищника — и тоже шутейно выпустил когти, которые опасно кольнули грудь хозяина.
Впрочем, нет. Он не мог назвать себя хозяином кота. Хоть, и жили они душа в душу. Демид подобрал его на берегу Ханки, как раз, когда чернорусское войско возвращалось из чосонского похода. Звереныш, совсем кроха, пищал навзрыд, затаившись в густом буреломе. След тогда бросил всё и полез на писклявый голосок. Котёнок люто отощал, рядом валялся трупик его братика или сестрички… Но, хоть и едва шевелился, а дрался пискля насмерть; расцарапал и разгрыз руку спасителя со страшной силой. Так и шипел он всю дорогу, сидючи в корзинке, каждый раз, когда Демид пытался его накормить. И всё норовил цапнуть руку, его кормящую.
Тяжко это было… Даже обидно немного. Но парень терпел — и был вознаграждён. Где-то через три седмицы (уже дома, в Болончане) этот комочек меха вдруг медленно подполз, привалился к спасшему его человеку, зарылся мордочкой в подмышку и принялся тихо тоскливо мявкать. След замер, боясь шевельнуться. Спугнуть дитёныша, оставшегося без мамки. И тоскующего по ней.
С того дня отношения их изменились. Не сразу, но за первую совместную зиму зверь и человек стали друзьями.
Демид прозвал его Амбой (многие в шутку кликали зверёныша Баюном). Пятнисто-полосатый кот вырос и впрямь лютой тигрой: весом чуть ли не в полпуда, а размером, не сильно уступая рыси. В дом к Демиду без опаски теперь не входили: лихой кот мог напасть ни с того ни с сего. Но двуногого друга своего любил всем котячьим сердцем. Даже в дальние походы отправлялись они вместе. Только на охоту След Ребенка Амбу не брал. Кот — не собака, в охочих делах от него подмоги нет.
Дикий зверь боднул своего человека, а потом принялся тереться мохнатыми щеками о его грудь.
— Ах ты, мурлыкало! — усмехнулся Демид и запустил руки в густую шерсть.
Амба аж изгибаться начал от довольства. Так оба увлеклись, что Демид сам не заметил, как прошелся пальцами по твердому рубцу на боку. Котяра тут же резко дернулся и крепко прикусил неосторожную руку. Утробно заурчал, а человек почувствовал на груди выпущенные когти.
— Ох, прости меня… — След замер, показывая коту, что понял свою оплошность. Терпеливо дождался, когда зверь приуспокоится, и лишь потом убрал руки.
Веселье разом вышло из обоих. И кот, и человек очень не любили это общее воспоминание. Демид был убеждён, что Амбе от того шрама не столько больно, сколько срамотно. Но человек наливался краской стыда в разы сильнее. Ибо сам додумался потащить зверя с собой на войну.
Пять лет прошло уж. А всё погано на сердце.
К тому времени столько всего поменялось! Ивашка с Москвы вернулся и поведал, что вызнал про сына Черной реки. Кроме большой грусти, та весть подняла еще один важный вопрос: выборы Большака. И так вся Русь Черная уже сколько годов без началия живёт. Так и расползутся её куски на уделы.
Совет собрали, а выбрать не получалось. Сначала многие на Княгиню смотрели. Всё ж таки она в те года не только хозяйкой Темноводья была, но и с Чосоном дружбу учинила, и на Цин войска посылала. Но Чакилган тогда бузу учинила. Весь покой ее, будто, вымыло.
«Сашику хороните, гады! — ярилась Княгиня. — Чести в вас нет! Предатели! Да как смеете! Никогда не буду… И вам воспрещаю!».
Конечно, не послушали ее. Опять же, сам отец говорил: Большак — чин выборный. И при нужде Большака нужно сменять. Многие из старшин тогда стали драконова атамана выкликать. Демид и сам тогда думал: кто ж кроме Ивана сына Иванова?
Но тот встал, поклонился, а после рассмеялся:
«Ну, уж нет, господа черноруссы! Не про меня така честь. Другова дурака ищите».
Так всех обидел, что и уговаривать не стали… Ну, и начались переглядки. В итоге выяснилось, что и впрямь некого поставить блюсти Темноводье. Да и не каждый хочет такой крест нести. В оконцове сталось так, что лишь один Тугудай и хотел.
Его и выбрали.
Правда, совет на том не завершился. Ивашка опять встал и сказал, что, коли Дурнова в России умучали, то негоже черноруссам их царю прислуживать.
«Слать их надобно на три колена!» — выкрикнул он под общий гул одобрения.
Тугудай подумал и согласился. Составили грамотку, отослали — и стала Русь Черная жить вольно.
Так-то… ничего не поменялось. Как жили, так и жили. Правда, через годик поток переселенцев иссяк. И с Лены, и с гор Байкальских. Воеводы царские всюду крепкие дозоры поставили, всю торговлишку с Темноводьем воспретили, а побродяг хватали и заворачивали. Или в железа заковывали.
То было печально — в людях на Амуре всегда главная нужда. Но всё же, немало уже народу расселилось по берегам Черной реки. К тому же, теперь желающие и с юга появились: чосонцы или даже редкие никанцы. Темноводье всех принимает. Особенно, кто ищет места, на котором вольно дышится. Правда, с юга (как и из России) всё чаще приходили людишки, искавшие лишь злата. Но южан отлавливать было не в пример легче.
В общем, жила Русь Черная! И без матери-России неплохо жила. И люди в городках и острожках темноводских не особо тужили, что рубежи северные за западные перекрыты. Торговля выгодная велась на юге. Жить можно!
Только один Ивашка мрачный заезжал в Болончан, в Темноводный и недобро головой качал.
«Москва спуску не даст. Бдитя! Бдитя!».
И оказался прав.
Весной 1684 года с гор спустилась царская рать и по чистой воде двинулась через Шилку к Амуру…
А только привыкли к жизни мирной! Тугудай спешно собирал отряды, пока царёво войско застряло под Албазиным-Яксой. Сухопутные силы — прежде всего, пять сотен драгунов, да сотни три легкоконных союзных дауров — собирались выше Северного, чтобы Зею полегче было перейти. Пищальники и копейщики из русских селений Амура и Зеи (лодейная рать) да нижнеамурская дружина Индиги шли на дощаниках. И, конечно, они поспевали к Албазину раньше.
Демид — как ни приучали его в Болончане — на конях ездить (а уж тем паче воевать) не любил. И хоть брат его Маркел-Муртыги уже год как стоял во главе болончанской драгунской сотни, сам он пошел с пищалью и саблей на дощаник. Да, ежели честно, на кораблике удобнее — всё своё всегда рядом, под рукой. Он даже Амбу умудрился с собой взять.
У Темноводного всё речное войско собралось в кулак — более полутыщи народу вышло — и двинулось вверх по реке. Вёл его драконовский атаман Ивашка, как главный мореход Темноводья. Почти два десятка дощаников поначалу сбились стадом, но позже вытянулись гуськом, чтобы идти против воды под самым берегом и беречь спины гребцов.
Опасаясь за судьбу албазинцев, Иван сын Иванов гнал отряд от зари и до зари. От того и прибыла лодейная рать гораздо раньше конного войска. Верховья Амура — места жидко заселенные. Русских деревень тут почти нет, всё больше даурские да орочонские улусы. Но рать встретили. Местные рассказали, что острог еще держится. Да и немудрено: понимая тревожное положение его — еще при Сашко Дурном Албазин старались строить накрепко, особо против огненного боя.
Привели селяне и албазинца из рода Аорс, кои во множестве заселяли острог.
«Князь послал, — торопливо говорил вестник Ивашке. — Меня и еще двоих. Говорит: скоро наши придут выручать, всё им передай».
