Она смотрела на него, в глаза, где отражался огонь, но слова застряли в горле — будто не было их никогда.
— Ну? — шагнул ближе Владимир, не отводя взгляда, будто хотел вытянуть из неё ответ одной только тенью.
— Я… я не… — слова застревали в горле, губы пересохли, — я заблудилась.
— Заблудилась, — повторил он почти шёпотом, взгляд стал ещё пристальнее. — В болоте?
— Да.
— Сама?
— Да.
— Одна?
— Да!
Он кивнул, ни одна черта лица не дрогнула — так бывает у людей, которые уже не первый раз принимают чужую судьбу в свои руки.
— Взять, — бросил он тем же спокойным, бесстрастным тоном.
— Подожди, княжич, — поспешно вставил Данило, выскочив из круга света. — Может, спросим сначала, кто она, чего тут делает?
— Спросили, — отозвался Владимир, даже не взглянув на него. — Сказала — заблудилась.
— Так может, отпустить? — неуверенно бросил кто-то сзади, голос его был почти детский.
— Отпустить, — отразился княжич, — пусть потом расскажет, что видела, где мы стояли, кто был со мной?
— Да кто ей поверит, — не сдался другой. — Баба какая-то, вся в грязи.
— А если поверят? — спросил Владимир, чуть склонив голову.
Никто не ответил — тишина, словно ком, встала между ними.
— Вот и всё, — просто, без давления, сказал он. — Взять.
Дружинники переглянулись — коротко, нервно. Один шагнул вперёд, взгляд его был упрямым, но в глазах — пустота.
— Куда вести? — спросил глухо.
— В лагерь, — коротко бросил Владимир.
— Может, связать? — шёпотом, без настоящей веры.
— Нет, — Владимир чуть качнул головой. — Не нужно.
Он обернулся к Кира, смотрел прямо, в упор — и ничего в этом взгляде не было, кроме уверенности, что будет так, как сказано.
— Иди, — тихо произнёс он.
Она осталась стоять, будто приросла к месту, не веря, что это сказано о ней.
— Слышишь? — повторил он, уже чуть жёстче. — Иди.
— Куда?
— Куда скажут.
Голоса за спиной перемешались, кто-то поторопил, кто-то усмехнулся:
— Да чего ты стоишь, иди уже.
— Гляди, как смотрит, будто не понимает.
— Может, глухая?
— Или из тех… ну, с реки.
Воздух вокруг стал вязким, тяжёлым, словно весь лес вдруг навалился на плечи. «Он сказал — взять. А значит, я уже не я», — простая мысль вдруг стала страшной.
Один из дружинников, тот, что держал её крепче других, кивнул и мягко подтолкнул:
— Пошли, девка. Не бойся, не убьют.
— Я не… я просто…
— Да всё, не объясняй, — отмахнулся он, взгляд усталый, потемневший. — Княжич сказал — теперь ты с нами.
Она подняла глаза, поискала взгляд Владимира. Он стоял спокойно, чуть в стороне, будто всё происходящее уже не касалось его лично, будто это не он, а сама судьба произнесла короткое слово, которое перевернуло всю её прежнюю жизнь.
И вдруг Кира поняла — больше нет ни Киры, ни привычных границ, ни возможности выбирать. Остался только его голос. Чужая воля. Только это и её шаги, уже не свои, а новые — чужие.
Глава 15. Дорога вниз головой
Дорога тянулась бесконечно, уходила в серую, вязкую даль, по которой уже не первый день ползла уставшая дружина. Под копытами хлюпала грязь, лужи тускло отражали мутное небо, в выбоинах стояла тяжёлая вода — тёмная, густая, как брага. Лошади шли медленно, устало, спотыкались, иногда останавливались, чтобы перевести дух, и тут же получали короткий окрик.
Киру забросили поперёк седла, как мешок — лицо уткнулось в горячий, пахнущий потом и сеном бок пони. Каждый шаг животного отдавался в голове глухим стуком, всё плыло перед глазами: то трава мелькнёт, то сапоги чьи-то рядом, то чья‑то рука протянется, но не за ней, а за стременем.
— Да поверни ты её, — сзади голос недовольный, раздражённый, — слыхал, она ж захлебнётся так.
— Плевать, — откликнулся другой, не оборачиваясь, — не дохнет же.
— А если вывернет прямо на седло, потом сам нюхай, — буркнул первый.
— Сама виновата. Не просил же я её тут появляться.
— Тьфу, — плюнул тот, кто впереди. — Хоть бы тряпкой накрыли, глаза-то мозолит.
— Боишься, что укусит? — хмыкнул кто‑то, шагавший рядом.
— От тебя бы кусок откусил, если б рядом болтался, — проворчал первый и щёлкнул поводом.
Слова летели мимо, словно листва в ветреную ночь, оседали где-то на уровне уха, но не доходили толком до сознания. Кира слышала всё — кусками, будто через воду: короткие перебранки, свист ветра, тяжёлый перестук копыт. Хотела поднять голову, хотя бы глотнуть воздуха, но язык стал тяжёлым, губы растрескались, будто после лихорадки.
— Княжич, — донёсся впереди сиплый голос Данилы, — долго ещё?
— Пока солнце не сядет, — коротко отозвался Владимир, даже не оборачиваясь.
— А если к ночи опять в болото встрянем? Лошади вязнут, — Данила не унимался.
— Значит, обойдём, — голос княжича был ровный, уверенный, не терпящий возражений.
— Так мы уже два раза «обходили». Люди устали.
— Пусть устают. Зато живы.
— Живы-то живы, — пробурчал кто‑то из дружины, — а жрать-то когда будем?
— На привале, — сказал Владимир. — И не ной.
— Да я не… — начал кто-то, но голос тут же пропал: княжич повернул голову, посмотрел поверх плеча так, что любые слова застыли во рту.
Кира, висевшая на пони, видела его сбоку — профиль резкий, взгляд прищуренный, светлый. Руки держат поводья легко, вторая — на бедре, прямая, без напряжения, как у того, кто привык, чтобы слушались не только слово, но и малейшее движение.
Она почувствовала: здесь можно говорить, можно молчать, можно спорить за спиной, но решение уже принято и не изменится. И вот это — было страшнее самой дороги.
— Глянь, — сказал кто-то из дружины, ткнув копытом в грязь, — она ж совсем синяя стала.
— Так и надо, — лениво бросил второй, щурясь на дорогу, — меньше визжать будет.
— Да не визжит она, — возразил третий, оглянувшись на Киру, — молчит ведь.
— Тем более, — усмехнулся тот же, сквозь зубы.
— Княжич, может, развязать руки ей, а? — осторожно предложил Данило, перегнулся вперёд. — Ну, чтоб не померла по дороге. Потом ведь сами будем отчитываться.
— Не развязывать, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.
— Так ведь она ж…
— Я сказал — не развязывать.
— Да ладно тебе, княжич, — вступился ещё кто-то, сдержанно, почти с жалостью. — Она ж не воин, девка просто. Что она сделает?
— Сначала — просто, потом — нож под ребро, — отрезал Владимир, голос твёрдый, спокойный, будто речь шла не о человеке, а о случайной вещи. — Не умничай.
В воздухе повисло короткое, злое молчание. Кто-то выругался себе под нос, другой дернул поводья, чтобы скрыть раздражение.
— Ладно, как скажешь, — буркнул Данило.
Кира попыталась глубже вдохнуть, но воздух будто не проходил дальше горла. Руки затекли, спина горела болью, живот стягивало от постоянной тряски. В висках стучало — тяжело, словно кто-то качал кровь насосом.
— Эй, — снова подал голос тот же дружинник. — Смотри, она опять дышать перестала.
— Да врёшь ты, — ответил другой, но всё-таки слез, подошёл, нагнулся. — Ну-ка…
Он ткнул её в плечо, грубо, сильно. Боль взорвалась внутри, воздух сам вырвался наружу — резкий, судорожный вздох.
— О, жива, — с удовлетворением сообщил он, отступая. — А я уж думал, придётся сбрасывать.
— Не сбрасывай, — отозвался кто-то из хвоста, — княжич за такое шкуру спустит.
— Да понял я, понял.
Лошади шли шаг за шагом, копыта чавкали в грязи. Где-то кашляли, кто-то плевался через плечо. Сырая тяжёлая дорога, вязкая грязь, запах дёгтя, пота, мокрого железа — всё это забивало рот, несло тошнотворную усталость. Казалось, что нет ни прошлого, ни будущего — только эта дорога, эта верёвка на руках, этот гул внутри, который не стихает ни на миг.
— Данило, — окликнул Владимир, не сбавляя хода.
— Сколько ещё осталось мёда?
— Почти ничего, — ответил Данило, оглядывая заплесневелый бурдюк у седла. — Полбурдюка, если не меньше.
